Да, это Нина, Нина!

Она уже отвела от него удивленные и настороженные глаза.

Она! Правда, немного не такая, как тогда. Тогда она была словно частицей сверкающего, привыкшего к молодости, веселью и улыбкам зала. А здесь другой зал, с несколькими рядами грубоватых деревянных скамеек, на которых разместились немолодые, буднично одетые люди. Зал строгий, порой даже мрачный, не раз видавший слезы, слышавший и изворотливую ложь и беспощадно-страшную правду. Зал, в котором нередко раздаются рыдания, а смех пресекается строгим колокольчиком судьи.

Теперь этот зал наложил на нее свой отпечаток, набросил тень на ее и без того темное платье, прибил, придавил мягкие кудряшки, заморозил улыбку.

Но это она!

Дело Нины Сергеевны Казанцевой о хищении, которое он вчера, торопясь на хоккей, не успел прочитать. Нины Сергеевны. Нины! Он еще представил себе щекастую девицу. Челка. Изрядная порция краски на бровях. Грубоватый или визгливый, но всегда громкий голос. А это… та Нина.

— У вас же все записано…

Тимофей узнал, вспомнил ее голос. Правда, теперь он был взрослее и глуше. И еще чувствовалось, что Нине было тяжело говорить. Слова, будто рождаясь где-то в груди, с трудом вырываются и больно ранят ее.

— Вы все знаете про меня.

— Таков порядок, — ровным, бесстрастным голосом говорит Ирина Павловна. — Отвечайте на вопросы.

— Фамилия?

— Казанцева.

— Имя?

— Нина.

— Отчество?

— Сергеевна.

— Год рождения?

— 1944.

— Образование?

— Среднее.

— Семейное положение? Вы не замужем?

— Нет.

Значит, она работала в магазине. Неужели она… из таких, которые воруют? Непохоже. Хотя, что он про нее знает. Она вон с каким-то пожилым мужчиной…

Ирина Павловна уже читает обвинительное заключение. Неприступные и уверенные слова ложатся будто кирпичи ладной, прочной кладки.

Низко опущены Нинины плечи, бледные лежат на коленях руки. Кажется, ее давит тяжесть этих слов. Тимофей старается сидеть спокойно, но то и дело по-медвежьи ворочается на стуле.

— Признаете вы себя виновной в предъявленном вам обвинении? — Голос Ирины Павловны бесстрастен, лишен оттенков.

Тихо-тихо становится в зале.

— Нет, не признаю, ничего я не брала.

Тимофей слышит сочувственные вздохи, перехватывает взгляд артиста, тоже сочувственный и очень серьезный.

— Переходим к судебному следствию, — раздается ровный, словно механический голос Ирины Павловны.

— Начнем с допроса подсудимой. Гражданка Казанцева, расскажите, что вам известно по данному делу.

— Я не знаю, что говорить, — отвечает Нина.

— Вы утверждаете, что ничего не присваивали. Откуда в таком случае у вас недостача?

— Я уже говорила следователю, что не знаю. В этом все дело…

«Может, она действительно не виновата, — размышлял Тимофей. — Недаром говорят: человек, довершивший преступление, обязательно придумает для себя версию, а она…»

Но Ирина Павловна, очевидно, думает иначе.

— Странно, Казанцева. Если вы действительно не присваивали продуктов, у вас должно быть хотя бы предположение, куда они могли исчезать.

Все тот же ровный судейский голос.

«Что это? — не может понять Тимофей. — Беспристрастие или равнодушие? Судья она или только придаток к закону?»

И неизвестно, из какого закутка памяти выплыло полное презрения лицо вора-рецидивиста. Весь процесс чуть не со слезами в голосе он повторял: «В этом деле я не был. Его мне не шейте». Но улики были против него. Он получил три года. Выслушав приговор, невесело сказал: «Правильная ты женщина, судья. Как только с тобой муж живет?» И тогда Тимофей поверил, что подсудимый не виноват, и Ирина Павловна показалась ему бездушным, казенным человеком. Тогда он решил, что и ровный ее судейский голос и вся ее невозмутимость идут не столько от умения владеть собой и выдержки, сколько от равнодушия. Но через два дня судили группу рецидивистов, и Тимофей многое узнал о том, которого, по его мнению, несправедливо осудили. Оказывается, трудно быть судьей, но еще труднее судить судью.

— Вы имеете право отвечать или не отвечать на любой вопрос, — говорит Ирина Павловна. — Но учтите: запирательство не в вашу пользу… Теперь о вашем личном бюджете.

Судья спрашивает о Гришиной шубке, злополучном несессере, новых туфлях.

Нина все так же, с трудом и болью, рассказывает о выигрыше на облигацию, о сэкономленных рублях, проданной старой обуви. И чувствуется, что говорит она откровенно и правдиво.

До Тимофея доносится чей-то приглушенный шепот: «Нелегко девчонке-то, дитё еще». И вслед за ним другой: «Дитё, дитё, а вокруг пальца обведет».