Пансион еще больше отдалил Виктора от семьи и еще больше дал ему право верить, что, может быть, он действительно «освещен звездами» и станет тем, кем хотел быть. В этом он еще больше убедился, когда получил письмо от Марии:

Дорогой братик,

Жизнь в Холстон-Холл без тебя стала серой и пресной. Мама постоянно кричит на меня, я жду не дождусь, когда тоже уеду в пансион подальше отсюда. Вчера Руфус разбил старинную вазу, что стояла в папином кабинете, и, конечно же, она обвинила в этом меня, назвав глупой девчонкой. Я не могла плакать.

А на днях я слышала, как она внушала Руфусу, что лишит тебя всего когда-нибудь. Она сошла с ума, братик. Это ужасно.

Я очень рада, что у тебя там все получается, но жизнь здесь не выносима. Пиши мне чаще.

Твоя любимая сестра Мария.

Он еще больше укрепился в мысли, что мать его не любит, а отец не хочет поддержать, чтобы не ссориться с женой. Все было слишком запутано.

— Виктор, ты спишь? — спросил Артур как-то ночью.

— Нет.

— Ты скучаешь по дому? — Артур скучал своему и по отцу.

— Нет, я не хочу домой, — зло прошептал Виктор.

— Я тебя понимаю, — ответил подбадривающим голосом Артур.

— Только Мария и аромат трав меня зовут, — странные слова для семилетнего мальчика.

В ту ночь он уснул, с ужасом ожидая, что завтра покинет это волшебное место, а через несколько дней окажется дома, там, где он не хочет быть.

Ах, милый дом! Ах, какой же ты чужой...

***

Октябрь 1904.

О, счастье! Она вырвалась из дому, как же она была рада этому. Ей уже семь, но в глубине души она считала себя взрослее. Ее радость не сникла даже тогда, когда она поняла, что приехала в закрытую строгую школу. «Лучше здесь, чем дома», — думала она, каждый раз смотря на закат. Дом в последние месяцы, казался адом, особенно после того, как его покинул Виктор. Мария даже временами завидовала, но каждый раз признавала, что она совсем не права.

Прошлая весна была мрачной. С каждым новым днем она все больше осознавала, что Каролина, ее собственная мать, просто ненавидит ее. Руфус, избалованный мальчишка, всегда делал то, что хотел, и, как-то вырвавшись из-под присмотра, побежал в лес. Мария догнала его, но мальчик упал и растянул ногу. Мать обвинила дочь в том, что она сама его увела, и упал он из-за ее глупости. Как же зла была тогда Мария! Она зло посмотрела на мать, с гневом произнося:

— Я. Ненавижу. Тебя, — она впервые проявила темные стороны своего характера, показывая себя не с лучшей стороны.

Каролина с того дня начала внушать мужу, что Марию нужно держать в строгости. Тогда муж впервые занял ее сторону. Каролина ощущала вкус будущего триумфа: совсем скоро Эдвард увидит темные стороны их старших детей.

Фелисите видела, как внучка замкнулась в себе. Мария, открытая, всегда жизнерадостная девочка, предпочла держать эмоции внутри, даже не пытаясь их выпустить наружу. При встречах на вопрос «Как у тебя дела?» просто мило улыбалась и отвечала: «Нормально». Фелисите говорила об этом сыну, но тот словно не слышал ее, мотивируя тем, что Марию давно пора поставить на место. Знал бы Эдвард, что в будущем взбалмошность станет основной чертой девушек семьи Лейтон, и никто это не будет считать скверной чертой, а наоборот — называть это непрошибаемостью.

Марию охватил восторг, когда из окон комнаты она увидела экипаж — на лето приехал Виктор. Ну наконец-то с ней будет жить любимый братик, кроме вечно ноющего Руфуса, ломающего ее фарфоровых кукол («Это ты виновата!») и раскидывающего ее вещи («Неряха!»).

— Виктор! — крикнула она в распахнутое окно. — О Виктор! — она выпрыгнула из окна, не боясь сломать ногу или руку. — Виктор! — она с визгом кинулась к нему, не слыша упреков их гувернантки, миссис Кедр.

— Мария, как я рад! — он обнял ее.

В то лето они, как оголтелые, носились по полям и лесам, бегали на озеро. Плавали, не боясь утонуть, и допоздна сидели на песчаном берегу, заросшем камышами, смотря на небо, вдыхая аромат костра и тины. То лето было волшебным, как и любое другое лето в Ирландии. Они навсегда запомнили ароматы детства, земли и ее даров. По ночам они вдвоем сбегали в поле, где рос вековой дуб, и забирались в домик, построенный кем-то еще до них, и часами изучали звезды, без умолку рассказывая истории из прочитанных книжек. Днем бегали, и зеленая трава ласкала их, зная, что они будут отчитаны за израненные и грязные ноги. Но их мало что могло остановить — лишь только заканчивали сыпать на них упреки, они сразу же переглядывались и, весело смеясь, снова бежали по просторным комнатам на улицу. Когда лили дожди, они забирались в одну из заброшенных комнат и там читали, а если дождь настигал в пути — домик на старом дубе всегда ждал их.

Но все это осталось там, а сейчас она была здесь, вдали от дома и Виктора, которому пачками отправляла письма, видя неодобрительные взгляды строгих мистрис. Как-то мисс Эшбун отчитала ее за то, что слишком тесная у нее связь с братом, но саму Марию это не волновало. Она скучала и радовалась. Здесь у нее появились подруги, но ни одна из них не приблизилась больше брата.

Самой близкой из учениц стала Нэнси Шеболд; ее отец был торговцем с крупной кампанией, но она не была леди. Нэнси, тоненькая девочка с русыми волосами и грустными голубыми глазами, выделялась на фоне Марии, рыжеволосой красавицы с холодным сдержанным взглядом. Подружились они в тот момент, когда взбалмошная последняя убежала, карабкаясь по дереву за пределы школы, чтобы сбегать на реку, и ее отсутствие заметили. Нэнси, такая же запертая в клетке птичка, решила помочь новенькой и сказала, что та больна. Так они подружились.