– Лузгин опытный телевизионщик, – успокоительно сказал Кротов. – Он все сделает как надо. Мне пора ехать, Виктор Александрович, меня внизу Вайнберг ждет.

– Как вы думаете: он заплатит?

– Сегодня – нет.

– А завтра?

– И завтра нет.

– Какого черта! – вскипел Слесаренко. – Он что, не понимает, куда толкает всех своим упрямством?

– Вайнберг действует правильно.

– Вижу: спелись, сговорились... Банкир банкиру глаз не выклюет... Когда доложите по кредитной линии? Удалось что-нибудь выяснить? Меня люди спрашивают, пора отвечать.

– Через пару дней доложим.

– Грязи много?

– Хватает.

– Ладно, поезжайте. И если Харитонов еще болтается в приемной, попросите его зайти. Надо соблюсти приличия. И пусть уберут эту гадость, – брезгливо указал мэр на переполненные пепельницы.

Вайнберг ждал его у машины, о чем-то беседуя с полковником Савичем в полукольце ревниво и настороженно глядящих друг на друга телохранителей в черных костюмах и милиционеров в камуфляже. Увидев сбегавшего по ступенькам Кротова, Вайнберг нырнул в темное чрево «лэндкрузера». Кротов последовал за ним, сделав суровую рожу полковнику и намеренно зацепив его портфелем.

– Застрелю гада! – пропел фальцетом Савич, и было неясно, кого он имел в виду. – Подвинься, я с вами.

Известие о смерти слесаренковской жены застало Кротова в Москве, и то лишь день на третий – на четвертый; он опоздал на похороны и увиделся со Слесаренко уже на девятинах в столовой городской администрации. Виктор Александрович держался по-мужски, без слякоти и причитаний, но за этой внешней сдержанностью и сухими, как бы регистрирующими происходящее глазами угадывалась не сила, а пустота. Кротов беспокоился, не «упадет» ли Слесаренко «на стакан», но тот вообще не пил и даже не курил. Ему рассказали, как здорово помог с организацией похорон Вовка Лузгин, и Кротову было приятно это слышать. Потом Слесаренко заперся на даче, куда они с Лузгиным приехали однажды наобум из лучших побуждений, и получилось зря, сплошная неловкость, пустой и мятый разговор, и когда Лузгин быстро напился и пришлось грузить его и уезжать, Кротов сделал это с облегчением. Про звонок Воронцова и отъезд Слесаренко на Север он узнал много позже, из городских разговоров, и решил про себя: вот и славно, путь развеется мужик.

Если говорить откровенно, он считал Слесаренко неглупым, честным, но легко ранимым и не очень волевым, с приступами мрачного упрямства, – что другие, не вникая, принимали за характер, – и всегда и везде как бы лишним слегка человеком. Он все время куда-то не вписывался, работал и жил словно бы через силу, постоянно себя подталкивая, и казалось, что однажды он это сделать забудет, замрет на шаге и останется стоять. Кротов тоже гнал себя и подстегивал, но это была гонка всадника, а не лошади, как у Слесаренко или Вовки Лузгина.

И вот, когда Кротов, закрученный работой и семьей, уже и вспоминать, и думать о нем перестал, Слесаренко вдруг позвонил, а потом объявился в Тюмени.

– Проснись, – сказал Вайнберг. – Приехали.

Здание нефтяной компании «Севернефтегаз», бывшего нефтепромыслового объединения с таким же названием, было огорожено мощным чугунным забором с двумя армейского типа контрольно-пропускными пунктами. Говорили, что в подземном гараже спрятан то ли танк, то ли бронетранспортер, но Кротов не слишком в это верил: нефтяники, конечно, ребята крутые, но не настолько же, однако.

Апартаменты Вайнберга располагались на четвертом этаже, куда вела длинная, с плавными поворотами, лестница, обвивая стеклянный стакан оранжереи, пронизавшей здание снизу доверху. Милицейский полковник бормотал сквозь зубы: «Когда вы лифт построите, ворюги?» и обмахивался фуражкой.

В кабинете Вайнберга было прохладно, даже холодно. «Вот так и получают пневмонию», – сказал полковник. Хозяин кабинета уселся на край обтянутого светлой кожей огромного стола и заболтал ногами, с неудовольствием разглядывая правую, испачканную кротовской подошвой, мягкую черную туфлю.

– Вы что, не выспались? – спросил Вайнберг, критически разглядывая лица гостей.

– Куда там! – вздохнул Савич.

– Отлично выспался, – сказал Кротов, потягиваясь в кресле. – Скажи, пусть кофе принесут.

– Трудяги, – усмехнулся Вайнберг. – Ну и как, раскололся Сусоев?

«Ты погляди-ка, стук у Ленечки налажен», – уважительно подумал Кротов.

Сусоева они пасли недели две. Руководитель зарегистрированной в окружной столице посреднической фирмы, через которую шла торговля «городской» нефтью в Европе, был крайне осторожен и трудноуловим. Взяли его нынче ночью на автотрассе, договорившись с гаишниками. Сусоев ехал в Сургут не на «джипе» с блатными номерами, как обычно, а на простых «жигулях» с одним охранником без камуфляжной формы, с автоматом под сиденьем. К охраннику претензий не было, но вот второй ствол, обнаруженный в чехольчике аптечки – плоский газовый пистолет, переделанный под боевой патрон калибра «пять-сорок пять», вызвал бурные крики гаишников. Сусоев с охранником просчитали ситуацию: колют на взятку, козлы, – расслабились и потеряли бдительность. И когда охранник, оставив хозяина у машины, пошел в гаишный вездеход «улаживать вопрос», Сусоева взяли сзади, без звука, и уволокли в кусты, не забыв прихватить портфель с документами. Охранник в «газике» полез в карман за бумажником, достал пачку долларов толщиной с большой палец, и тут гаишники вдруг стали гневаться про взятку и даже съездили ему пару раз по морде, потом вытолкали из машины, и тут обнаружилось, что хозяин исчез, смылся в темноту с портфелем. Гаишники для порядка поездили туда-сюда, потом вызвали по рации дежурную группу милиции. Охранника привезли в горотдел и заставили всю ночь писать объяснительные. Парень явно растерялся и охотно «валил» пистолет на сбежавшего. А в это время его хозяин сидел в подвале спортивного комплекса перед телекамерой и отвечал на вопросы. Поначалу Сусоев нагличал и грозился, но ему дали понять, что пистолет пистолетом, однако нечто другое, зашитое в спинку заднего сиденья «жигулей», уже не является тайной, и Сусоев начал говорить и говорил до четырех утра. Потом его отпустили и сказали, куда идти, и он пошел на милицейскую стоянку и еще час сидел в кабине «жигулей», дожидаясь, когда выпустят охранника. Кротову хотелось бы видеть эту сцену встречи и обоюдного вранья: по версии, Сусоева украли «синяки» – конкуренты из уголовных, купившие гаишников, а охранник, в свою очередь, якобы молчал в ментовке как белорусский партизан и ни словом не выдал начальника. Кротов был уверен, что о случившемся ночью молчать будут оба, особенно Сусоев, больше всего на свете опасавшийся, как бы хозяева не прознали о зашитой в сиденье сусоевской опасной самодеятельности.

Кротов посмотрел на полковника; Савич даже не шевельнулся на реплику Вайнберга, полудремал с недовольным усталым лицом, держа фуражку на коленях как руль автомобиля.

– Тебе-то что? – улыбнулся Кротов.

– Мне – ничего, – ответил Вайнберг. – Туфли вот кто-то испачкал.

– Гляжу я на вас, ребята, – проснулся в своем кресле полковник, – счастливый вы народ. Веселый, жизнерадостный, и игры у вас веселые. Вот вы наиграетесь и слиняете, а старый несчастный полковник милиции...