Шрифт:
Агафонов побледнел:
— Я прошу вас меня не оскорблять. И намёков не делать. А не то вопрос можем разрешить по-иному, был такой вопрос у нас в ссылке. — Он торопливо, путаясь дрожащей рукой в лёгких полах пиджака, вынул из заднего кармана брюк плоский браунинг. — Место подходящее, секундантов в избытке. Сойдёмся?..
Презрительная улыбка скользнула по лицу Воскресенского:
— Может быть, вы и бомбу вытащите для дуэли? Ведь вы, савинковцы, больше бомбами любите швыряться. Авантюристы!
— Если надо будет, вытащим и бомбу! — пригрозил Агафонов.
— Стреляться с вами я не стану. Я вам не купринский прапорщик. — С лица Воскресенского не сходила презрительная, осуждающая усмешка. — Стыдно нам, революционерам, стреляться. Поединок может состояться лишь в том случае, если в решающий момент битвы мы окажемся по разные стороны баррикад... И потом, я вас не оскорблял, господин Агафонов. Я сделал свои личные выводы относительно ваших целей...
Кошкаров-Заревой отделился от своей группы, быстро подошёл к Агафонову и Воскресенскому — пиджак снят, на белой рубашке выделялись голубые подтяжки. Он уже подвыпил.
— Господа! Опомнитесь. Приехали повеселиться, а вы ссору затеяли. Платон Миронович, спрячьте оружие.
— Виноват, Сергей Николаевич. — Агафонов сразу остыл, в смущении сунул браунинг в карман. — Выпьем, Воскресенский?
— Выпьем, — согласился Владимир Евгеньевич.
Они чокнулись и выпили.
К ним присоединился критик Русинов, молодой человек в светлом костюме; на загорелом лице не заметно было ни одной морщинки, волосы напомажены и разделены на косой пробор, на верхней губе строчка усиков. Слушая спорщиков, он вставлял смелые замечания, часто такие, о которых человеку его круга, казалось бы, даже подумать невозможно, настолько они были вольны и опасны. Все считали — и это было верно, — что он горяч, не обкатан и полицейский «рашпиль» ещё не коснулся его характера.
Есенин следил за Русиновым и удивлялся: молодой, а уже такой знающий, во всех событиях разбирается умно, судит категорично, и это получается у него авторитетно. А к его слову прислушивались, он ведь критик. Есенин завидовал ему, его учёности, лёгкости в обращении с людьми, и эта лёгкость шла Русинову, придавая ему обаяние. Изредка он подливал масла в огонь, и спорщики приходили в неистовство, спор переходил в ссору со взаимными оскорблениями. Но он умел также и загасить вспыхнувшее пламя.
— Господа, на горизонте появились полицейские. Умерьте свой пыл...
Среди дубового частокола не спеша двигались трое городовых, рослых, с саблями на боку; жёстко скрежетал под их ногами палый лист. Они озирали окрестности, где расположились группами подвыпившие люди.
Направились к суриковцам. Подойдя, остановились.
— Читайте, Есенин! — полушёпотом приказал Кошкаров-Заревой.
— Что читать, Сергей Николаевич? — спросил Есенин несколько растерянно.
— Читайте что попало.
— Я последнее прочитаю. — Есенин отодвинулся от скатертей, вокруг которых полулежали и сидели люди.
Матушка в Купальницу по лесу ходила, —звонким голосом начал он, сразу позабыв о распрях, дуэлях, и деревья с высушенными, хрусткими листьями как бы откликались ему:
Босая, с подтыками, по росе бродила. Травы ворожбиные ноги ей кололи, Плакала родимая в купырях от боли. Не дознамо печени судорга схватила, Охнула кормилица, тут и породила.Есенин замолк. Он глядел и на друзей своих — «самородков», и на городовых. Медлил...
— Читайте, Есенин! — крикнул Агафонов.
А Воскресенский мягко попросил:
— Заканчивайте, Серёжа.
И Есенин всё так же звонко и с ликованием прочитал дальше:
Родился я с песнями в травном одеяле. Зори меня вешние в радугу свивали. Вырос я до зрелости, внук купальской ночи, Сутемень колдовная счастье мне пророчит.Есенин читал, глядя на молодые дубы, на Москву-реку, на столицу:
Только не по совести счастье наготове, Выбираю удалью и глаза и брови. Как снежинка белая, в просини я таю Да к судьбе-разлучнице след свой заметаю.— Браво, Есенин! — крикнул Агафонов. — Браво!
Воскресенский поднялся и сказал Есенину:
— Пока что это у вас лучшее. На мой взгляд, конечно. Это да ещё о глухарях... Спасибо.