— Взломать дверь! Быстро! — скомандовал он.

Фейерверкер Козлов, схватив стоявший у орудия лом и грузно, но умело перепрыгнув через фашины, бросился на помощь Осипову. За ним, скача через трупы и какие-то бесформенные обломки, побежали Фёдоров и Рухман. Оба они размахивали большими, с закруглёнными лезвиями топорами, напоминавшими старинные боевые секиры.

Фейерверкер Козлов с ходу воткнул лом в щель между створками двери и всем телом налёг на него, действуя, как рычагом. Фёдоров и Рухман ударами топоров наугад пробовали сорвать дверь с петель. Железо, которым дверь была обита, глухо лязгало и скрежетало, но дверь не поддавалась. Архип Осипов всё ещё беспомощно стоял рядом, держа пальник и будто светя Козлову и обоим солдатам.

Потом Гаевский увидел, как Козлов, не переставая налегать на лом, обернулся в сторону Осипова и что-то сердито ему сказал. Осипов прислонил пальник к стене и, подойдя к Козлову, взял лом за конец, приподнял его так, чтобы, по примеру Козлова, упереться в него животом, и оба они, стараясь как можно сильнее оттолкнуться от скользкой земли, стали мерными движениями раскачивать лом, вставленный между створок. Фёдоров и Рухман успели к тому времени запустить лезвия своих топоров между дверью и притолокой и, оттягивая длинные дубовые топорища вбок, старались вырвать петли. Раздался сухой короткий треск, похожий на ружейный выстрел. Но дверь продолжала держаться.

В это время черкесы, то и дело суетливо высовывавшиеся из-за гауптвахты, сообразили, что орудие Гаевского не станет стрелять по своим, и, собравшись кучкой, с визгом и гиканьем, держа шашки наголо, бросились к двери погреба, чтобы помешать русским проникнуть туда.

Гаевский и оставшиеся у орудия солдаты с тяжёлым, обессиливающим волнением следили за тем, что делается у двери и на подступах к ней. Увидев бегущих к погребу горцев, Гаевский поспешно и хрипло скомандовал:

— Разобрать ружья! Пали!

И сам, держа чьё-то солдатское ружьё дрожащими от волнения и бессилия руками, выстрелил в бегущую толпу черкесов. Несколько трупов осталось на земле, всего в каких-нибудь двадцати шагах от погреба. Гаевский, глянув туда с мрачным удовольствием, поднял с земли промятый медный котелок, в котором оставалось ещё немного мутной тепловатой воды, и сделал несколько глотков. От двери погреба нёсся почти непрекращающийся треск; обе створки её уже раскачивались, но проникнуть в погреб Архип Осипов всё ещё не мог.

Неожиданно откуда-то справа, от кавалер-батареи, прозвучал выстрел, звонкий и резкий, как удар хлыста. И тотчас же Рухман, выпустив топор и схватившись левой рукой за поясницу, упал навзничь — прямо в неглубокую зеленоватую лужу перед дверью. Фёдоров коротко оглянулся на него и, дрогнув спиной, продолжал работу. Осипов, отпустив лом, кинулся к Рухману.

— Пётр! Петька! — позвал он густым и неожиданно слезливым голосом.

— Назад! Я те дам Петьку! — выпрямившись, зло заорал фейерверкер Козлов. — Дело делай!..

Осипов, отчаянно блеснув белками, схватил лом и снова уныло и страшно закачался в лад с Козловым. Ритмично опускаясь и поднимаясь, они тяжело налегали на лом, который с каждым нажимом описывал всё большую дугу.

Наконец раздался треск такой оглушительный, что Гаевский заметил, как в испуге спрятались за угол головы черкесов, высовывавшиеся из-за гауптвахты. Фейерверкер Козлов и Архип Осипов, потеряв равновесие, упали и барахтались на земле. Фёдоров стоял во весь рост, не двигаясь, ошеломлённо глядя на дверь, правая створка которой, держась на одной нижней петле, свесилась внутрь погреба.

Первым опомнившись от падения, фейерверкер Козлов поднялся на одно колено, вытирая вымазанные грязью руки о полы шинели. Он уже напрягся, чтобы подняться совсем, но опять раздался тот же звонкий, как удар хлыста, выстрел, и Козлов снова тяжело рухнул на грязную землю. Услышав этот выстрел и увидев упавшего Козлова, Фёдоров заметался, ища, где бы укрыться. Третий выстрел из ремингтона (Гаевский узнал по звуку новое нарезное ружьё — из тех, которые целыми партиями тайно провозились на Кавказ англичанами) уложил его рядом с Рухманом. Архип Осипов, увидев гибель товарищей, ползком добрался по грязи до прислонённого к стене пальника, быстро вскочил, схватил пальник, высоко взмахнул им в воздухе и, повернувшись к орудию, крикнул, задыхаясь:

— Прощай, ваше благородие! Прощайте, братцы!

Едва он скрылся за взломанной дверью, как по железной обивке хлестнула пуля ремингтона.

Гаевский и окружавшие орудие солдаты, стоя на фашинах, чтобы лучше видеть, не отрывали взгляда от тёмного проёма, в котором исчез Архип Осипов.

— Помоги ему Бог! — перекрестившись и прерывисто вздохнув, сказал пожилой пластун со шрамом на загорелом лбу.

Вздыхая, крестились и остальные, и никто ни единым словом не обмолвился о той неотвратимой опасности, которая грозила им самим.