И, как показалось Чернышёву, он издевательски посмотрел на слабые старческие ноги военного министра, дрожание которых не могли скрыть высокие генеральские ботфорты.

Чернышёв вздохнул и молча и поспешно сел. С лестницы до него донеслись молодые голоса и смех: это, наверное, появились дежурные флигель-адъютанты, которые, зная, что доклад министра финансов будет длиться, как всегда, не меньше часа, воспользовались случаем для устройства своих амурных дел с фрейлинами императрицы. Вскоре среди других он узнал голос своего адъютанта.

— Ah, Штакельберг, est-ce que tu vas chercher ton vieux Pantalon? [136] — со смехом спросил не узнанный Чернышёвым голос свитского офицера.

— Mais pas du tout! — в тон ему и тоже смеясь, ответил голос барона. — Се n’est maintenant qu’une jupe гар'eе!.. [137]

При этом ответе дружно засмеялась вся компания. Морской министр хмыкнул и, отведя взгляд, полез в карман за сигарочницей. Граф Чернышёв был до того потрясён наглой развязностью этой молодёжи, и особенно предательством своего любимца, что, к собственному удивлению, даже не почувствовал гнева. «Вот каковы они все — бездельники, неблагодарные!..» — прошептал он своими морщинистыми лиловыми губами и решил про себя, что уж «этот-то барончик» во всяком случае не останется безнаказанным.

Вскоре молодые офицеры вернулись в приёмную. Они входили парами, как гимназисты на прогулке, молодцевато и несколько небрежно отдавали честь обоим министрам, на мгновение вытянувшись и звякнув шпорами, и, вполголоса разговаривая между собой, становились у дверей царского кабинета. По взглядам, которыми они обменялись, Чернышёв догадался, что до этого они не знали об его присутствии в приёмной. С ними вместе вошли в приёмную Штакельберг и адъютант морского министра, капитан-лейтенант Беллинсгаузен, сын знаменитого путешественника, открывшего в прошлое царствование новый материк — Антарктиду. Штакельберг, тоже, по-видимому, не ожидавший, что сразу же столкнётся лицом к лицу со своим патроном, напустив на себя вид делового и спешащего человека, быстрым шагом подошёл к Чернышёву и негромко, отрывисто сказал:

— Депеша от генерала Головина доставлена его адъютантом штабс-капитаном Толстым, ваше сиятельство!

— Это мне уже известно! — сухо ответил министр и, отвернувшись от Штакельберга, стал неприязненно вглядываться в лица флигель-адъютантов, стараясь угадать, кто из них сымпровизировал тот оскорбительный каламбур.

Раздавшиеся за дверью царского кабинета громкие голоса и шаги прервали мрачные размышления Чернышёва, и, различив приближающийся капризный хрипловатый тенор самого Николая Павловича, он поднялся с диванчика одновременно с князем Меншиковым, готовясь встретить государя. Молодые офицеры, перестав переговариваться и улыбаться, тоже приняли напряжённые, как на плац-параде, позы. Когда дверь кабинета открылась, из неё, тяжело и неловко кланяясь, вышел толстый старик в генеральском мундире, с чисто выбритым обрюзгшим лицом. Это и был министр финансов граф Канкрин.

Чернышёв и Меншиков, чьи ведомства не могли бы существовать без министерства финансов, со всей почтительностью, на которую были способны, приветствовали «всероссийского конторщика», как его пренебрежительно называл за глаза тот же Меншиков. Сейчас же он, изящно согнув затянутую в чёрный, отлично сшитый мундир талию, сказал с прекрасно разыгранным радушием:

— Вот и кормилец наш, граф Егор Францевич!.. Каким молодцом, батюшка! Каким молодцом!..

— Шпасипо, шпасипо, княсь, — шепеляво ответил «конторщик», который очень пёкся о своём здоровье, — я и ф самом теле чуфстфую сепя лучше...

— Вы бы, граф, оказали мне большую честь, — продолжал Меншиков, — если бы согласились принять участие в морской прогулке в Ревель... Не теперь, конечно, а в начале мая...

— Та, та, — ответил Канкрин, — такая прогулка пыла пы мне ошень полесна...

Чернышёв тоже хотел сказать министру финансов какую-то любезность, но неожиданно из полуоткрытой двери кабинета послышался насмешливый голос государя:

— Ба! Да здесь, кажется, Чернышёв!.. А я-то думал, что сегодня ты отменил свой доклад!..

Чернышёв испуганно выхватил крокодиловый портфель из рук адъютанта и, против обыкновения, робко вошёл в царский кабинет рядом с князем Меншиковым.

Николай Павлович стоял посреди кабинета, сложив на груди руки.

— Ну-с, что новенького в «генеральской республике»? — обращаясь больше к Чернышёву, задал он вопрос, с которого начинался почти каждый доклад военного министра.

«Генеральской республикой» государь называл Кавказ, который и в самом деле не имел гражданского управления и где ещё с ермоловских времён присылаемые из Петербурга царские указы исполнялись не слишком быстро и не слишком точно, а некоторые и вовсе как бы забывались.

И с этой-то «генеральской республикой» у Николая Павловича были свои очень сложные счёты. Ожидая ответа Чернышёва, государь прошёл за письменный стол и сел, подняв на обоих вельмож вопросительный взгляд своих голубых, навыкате, глаз.

— Ваше величество, двадцать второго марта горцы заняли укрепление Михайловское... — набравшись духу и подходя к царскому столу, ответил Чернышёв.

Бледное лицо государя побелело ещё больше и стало похоже на алебастровую маску.

— Третье за месяц!.. — сказал он трагическим шёпотом, с силой скомкав какую-то бумагу на столе. — Они мне ответят за это!..