Было уже поздно. И все же он к ней обернулся. Пташка стояла в одной ночнушке — спасибо, что хоть не босиком. Смотрела на него отчаявшимся взглядом остановившихся светлых глаз. Видимо, плакала — под глазами черные круги, бледная, как смерть, на щеках — красные пятна.

— Ты что, совсем чокнулась? Зачем вышла раздетая? Решила подхватить воспаление легких — а то мало нам неприятностей?

— Да какая, на хрен, разница? Лучше умереть, чем жить вот так. Это так больно. Хочется забыться…

— Еще постоишь тут пару минут — и забвение тебе обеспечено. Иди внутрь, глупая девчонка!

— Не пойду. Поговори со мной, Сандор, пожалуйста. Я знаю, я виновата, но позволь хотя бы объяснить…

— Объяснишь внутри. Идем.

Он затащил ее за локоть в свой номер. Ее трясло. Усадил в кресло, накрыл плечи одеялом, потом взял еще и покрывало со смятой своей кровати, укрыл ее сверху. Ну вот. Так, по крайней мере, она согреется.

— Сиди тут, а я сделаю тебе кофе. Тут есть какая-то адская машинка…

— Не надо кофе. Сядь тут, рядом и выслушай меня. И вот еще. Я тебе принесла…

Она сунула ему в руку своими ледяными пальцами какую-то книжонку. Ее дневник.

— Там я писала, что было, пока я молчала. Глупость, конечно, но, может, тебе что-то станет яснее. Ты прочтешь?

— Прочту. Но сначала тебя надо провести в норму. Я же не смогу везти тебя потом в больницу. Может, тебя в горячий душ запихать?

— Не надо в душ. Лучше и впрямь свари кофе. И пожалуйста, зачти эту мою исповедь.

— Ладно, кофе так кофе. Может, тебе еще дать одеяло?

— Нет, этого достаточно. Мне уже тепло. Честно.

— Честная Пташка…

Она дернулась, как от пощечины, плечи задрожали. Ну почему он не может держать свой треклятый язык за зубами? Это было так же мерзко, как добивать лежачего. Он отвернулся, стал ковыряться с кофеваркой. Какая-то бессмысленная хрень. Пташка подала голос из кресла, наблюдая за его нелепыми действиями:

— Это фильтр — его надо сверху, под крышку. И туда — кофе. И воду…

— Ага. В это идиотское ведерко?

— Да. И включить не забудь…

Ну хоть какие-то признаки жизни подает. Шутит даже… Уже неплохо.

— Теперь читай.

Он сел на кровать, открыл блокнот. Хрен ее разберет — почерк мелкий, кое-где еще и закапано — надо полагать, слезами…

Когда он закончил и дошел до конца — трясло уже его. Кофе сварился и теперь булькал в дурацкой машинке. Сандор встал, чтобы налить Пташке попить — пока это варево еще горячее. Нашел на столе пачку одноразовых стаканов и пару пакетиков с сахаром. Доверху налил ей дымящийся еще кофе — принес. Пташка смотрела на него — опять — одни глаза на лице — все другое словно пропало.

— Пей. Пока не остыл.

— Ты прочел?

— Да, седьмое пекло, прочел. Почему ты мне все это не сказала? Ну почему?

— Я боялась. Я сама не знаю теперь, зачем включила этот треклятый телефон. А потом все понеслось, как снежный ком…

— Тебе стоило мне больше доверять.

— Кто бы говорил. Я же говорю, я боялась…

— Чего ты боялась? Ты считаешь, я совсем идиот? У тебя только что погибли родные — ну что я мог тебе сказать? Все это совершенно нормально — если такое вообще можно назвать нормальным. Но у нас выходит такая жизнь — другую как-то не предлагают. Неужели ты думала, что я — после всего — буду тебя осуждать?

— Мне не хотелось тебя дополнительно напрягать… Ты и так много на себя берешь. А я — как мертвый груз…

— Какой, к хреням, мертвый груз? Я впервые в жизни чувствую, что живу не напрасно, а ты думаешь такие глупости…

— Но я же не знала… Мне казалось, я тебя раздражаю…

— Ты, ты меня раздражаешь? Меня бесит собственное бессилие — то, что я не могу ничем помочь тебе, только веду эту ржавую колымагу — а нам на пятки наступают эти уроды.

— Ну, а что ты мог еще сделать? Убить их всех?

— Ну, для начала.

— Этого я и боялась. Поэтому и молчала. Мало тебе досталось у моря, а я еще и в эту трясину тебя толкаю…

— Никуда ты меня не толкаешь. Свой выбор я сделал сам. И не смог, как выясняется, даже выполнить свой долг — защитить любимую женщину от чудовищ. Пока я занимался идиотскими самотерзаниями, он вон как близко к тебе подобрался, этот твой гад.