— Где Francais? [4] — спросил я.

Он указал куда-то назад и помахал рукой — они, дескать, далеко.

Я подошел к нему ближе, к самому краю леса, и сделал знак своим.

Они так внезапно вынырнули из темноты, что у француза глаза стали круглыми, как у совы, и мне потешно было на него смотреть.

Теперь я огляделся вокруг: справа, чуть дальше, проходила дорога. И там лежали убитые французы, валялись ранцы, винтовки. Видно, их захватили врасплох во время еды. На эту недоеденную еду в мисках мне как-то страшно было смотреть.

— Эй, Гартман, — окликнул я, — ты же немного кумекаешь по-французски — порасспроси-ка его!

Гартман был стройный чернявый парень с горящими глазами. Он присел к французу у костра.

Остальным я велел стать у опушки леса.

— У них здесь хлеб есть, — сказал Гартман.

Сам не знаю почему, но мне вдруг стало не по себе.

— Ну, что ты еще разузнал?

— Здесь, в лесу, стояли две роты. Капитан одной из них был ранен, но они унесли его с собой.

— Ладно. Погляди, где там этот хлеб.

Он отложил в сторону ранец и винтовку и занялся разбросанными повсюду вещами. Было очень тихо, лишь далеко позади кричала птица.

— Эта птица — вестник смерти! — сказал Цише.

Мне стало жутко от его слов.

Гартман притащил две полкраюхи хлеба и несколько консервных банок.

Сзади на дороге раздались шаги.

— Вам велено вернуться.

Когда мы вышли из леса, стало светать. Под высоченным деревом горел небольшой фонарик — там врач делал перевязки. Повсюду лежали раненые. И один, совсем восковой, с разорванной грудью, мертвый. Кто-то стонал.

Я доложил лейтенанту:

— Мы добыли две краюхи хлеба.

— Оставьте их себе. Для роты все равно мало.

Врач поднялся с земли. Рукава у него были закатаны и руки в крови.

— Я кончил, — сказал он ровным голосом. — Бинтов больше нет, и инструмент никуда не годится. — Он подошел к лейтенанту вплотную. — К утру две трети раненых умрут здесь.

Крие! Крие! — раздавалось в листве у нас над головой.

Я пошел к взводу. Лейтенант поспешил за мной.

— Моего коня со спальным мешком и одеялом здесь, понятно, нет. И потом я сегодня потерял денщика, уже второго. Так что нам придется спать под одним одеялом. — Голос его звучал как-то странно. Видно, у него было смутно на душе.

На лугу стояли снопы. Я притащил соломы. Потом отрезал ломоть хлеба и протянул его лейтенанту.

— Ведь вам самому нужно, — сказал он.

— Господин лейтенант, должно быть, чувствует себя неважно.

— Что-то вертится у меня в голове. Сейчас они тут лежат, а завтра умрут, но есть вещи и пострашнее.

О чем это он? Я не решился спросить. Он тоже молчал и смотрел на звезды над темной кроной дерева.

Мы улеглись рядом. Одеяло укрывало меня только наполовину.

Раненые стонали. Один все зевал, и казалось, уже не мог остановиться.

Крие! Крие! — кричала птица.

Лейтенант беспокойно дышал во сне.

Крие! Крие! — кричала птица.

Мне вспомнился тот, что недвижно лежал на носилках и смотрел на звезды — как Зандер тогда, в кузнице. Что стало с Зандером?

Лейтенант вздыхал во сне, словно ребенок, который увидел больше, чем ему дозволено.

Крие! Крие! — кричала на дереве птица.

Снова мне померещились глаза, спокойно глядевшие на звезды. Ну сколько еще можно так выдержать?

Было еще довольно прохладно и сыро. И очень тихо. Край солнца выглянул из-за дальней гряды облаков. Лейтенант спал. Я тоже лежал и смотрел на дерево — сквозь темную листву проглядывало светло-голубое небо.

Было холодно, но я не мерз.

Кругом нас стали подыматься, потягиваться, скатывать одеяла и плащ-палатки.

Я выполз из-под одеяла. Руки у меня все еще были в запекшейся крови того французского офицера. Кажется, с тех пор минула неделя. А я даже и не умывался еще!

На перевязочном пункте царила тишина. Разрезанные мундиры, чья-то оголенная нога. Лежавший на носилках уставился в небо мертвыми глазами.

Повара в одних рубашках снова стояли у походной кухни. Похоже, они трудились уже давно. Один разливал половником кофе в протянутые котелки. Рукав на правой руке был у него оторван. Из открытого котла валил пар.

Мимо нас по дороге проходили войска и исчезали в лесу. Сидит ли еще тот француз у костра?

К кухне подошел лейтенант. Он был бледен, грязь полосами размазана по лицу. Я снова хотел поделиться с ним хлебом, но он неуклюже отстранил мою руку. Тогда интендант взял у меня хлеб, намазал его свиным жиром и подал лейтенанту.

— Откуда у вас жир? — спросил тот.

— Для чего же я тогда унтер-офицер интендантской службы, господин лейтенант?

— Мы вырыли яму для мертвых, — сказал Эрнст. — Не скажет ли господин лейтенант несколько слов у могилы?