Мы взяли винтовки. Выйдя из блиндажа, я встретил Вейкерта.

— Я нашел еще один блиндаж.

Он показал мне его. Блиндаж находился слева, немного в стороне!

— Выставьте и здесь часового!

— Жутковато здесь, — сказал он. — А мне выделят пулемет?

— Нужно сперва все осмотреть днем. Я не могу еще раз перемещать людей, пока не буду уверен, что это необходимо.

Я пошел с Вольфом назад направо. Но только в нужном ли направлении мы шли?

Мы вышли на луг. Там лежал еще один убитый француз. Луг поднимался довольно круто вверх, и с каждым шагом воронок от снарядов становилось все больше.

Я зацепился правой ногой за проволоку. Как видно, это были остатки разбитого проволочного заграждения.

Перед нами наискосок белел земляной вал.

— Стой! Кто идет?

— Дозор для связи, третья рота!

Окликал часовой нашего полка; он стоял в глубоком окопе. Мы спустились в окоп. В нем лежало несколько человек. Один приподнялся:

— Откуда вы идете?

По его манере говорить я понял, что это офицер. Он задавал много вопросов. Мне было неясно, чего он хочет.

— Выходит — вы впереди нас? А мы считаем себя на переднем крае.

Он направил меня дальше направо.

Здесь блиндажей, похоже, не было вообще. В окопе было полно спящих. Мы выбрались из него и оказались в высоком лесу.

Внезапно я прирос к месту. Справа темнел какой-то предмет. Я видел его отчетливо. Это был вагон, но…

Я направился к нему, все еще не понимая, в чем дело. Я уже мог дотронуться до него рукой. И все же ничего не понимал… Я шагнул ближе. Пахнуло зловонием. И тут я увидел: из вагона свисали передние ноги и голова лошади. Кругом — поваленные деревья, сучья, балки, катушки проволоки, металлические брусья.

— Здесь, верно, была конная станция, — сказал Вольф. — А вон смотри…

Он показал рукой на дерево. На толстом суку висела лошадь невиданной худобы — кожа да кости. Что же это был за снаряд, который забросил туда лошадь целиком!

Шшш-кремм! — по руинам.

Мы поспешили дальше.

Сторожевую заставу соседней дивизии мы нашли в тридцати шагах от главной траншеи, в одном из окопов, ведущих вперед. Здесь, как мне показалось, царил полный хаос.

Они находились тут уже три дня, а начальник сторожевой заставы не знал ни нашего расположения, ни линии расположения своей дивизии.

Мы повернули назад, зашагали напрямик через поле, и уже вскоре увидели наш березовый лес.

Занималась заря. Перед блиндажом Хартенштейна стояли человек десять с двумя тяжелыми пулеметами.

Навстречу бежал взбудораженный Израель.

— Господин лейтенант выслал тебе целый взвод пулеметчиков, велел передать привет и сказать, что НЗ можно съесть.

— Да где же я всех размещу? У нас только один свободный блиндаж. Но в нем двое убитых.

— Мы их выкинем, — сказал сержант — начальник пулеметчиков.

— Господин лейтенант идет! — крикнул Израель.

— Здравствуй, Ренн! — сказал Ламм и подал мне руку. — Я должен срочно поговорить с тобой и сержантом Шацем.

Он повел нас вперед и стал осматривать местность, которая теперь начала вырисовываться в предрассветной мгле. Мы находились на небольшом возвышении в середине низины. Справа — широкая гора с двумя плоскими вершинами. Они отливали удивительным бело-голубым светом.

— Это Белая гора, за которую уже несколько дней ведется бой. Опасность подстерегает вас и оттуда, и с их переднего края. Ваше расположение хорошее, но оно подобно одинокому острову. Это самое уязвимое место во всей дивизии. Достаточно ли уверенно ты чувствуешь себя здесь?

— Да, у меня три отделения, два тяжелых и пять легких пулеметов. На легкие пулеметы я выделил троих.

— Тебе, выходит, не хватает пулеметчиков?

— Да, всего только четверо. Но может быть, сержант поможет обучить остальных основным приемам стрельбы?

Ламм посмотрел на меня, что-то прикидывая.

— Сержант Шац, возьмите и наши пулеметы и выставьте своих часовых! Хотя вы и старше по службе, но во время боя будете подчиняться унтер-офицеру Ренну.

Он ушел вместе со своим связным.

Совсем рассвело. Я вошел в блиндаж. Израель вскрыл банку говяжьих консервов для нас двоих и разогревал ее в котелке над горящим сухим спиртом. Мы накрошили туда сухарей, они размокли, и мы поели.

Израель был скрипичным мастером; у него блестящие, карие глаза. Вольф — степенный, молчаливый, с туповатыми голубыми, воловьими глазами, но отнюдь не глупый — был рабочим. Он обычно сидел в углу, слушал живую болтовню Израеля и время от времени вставлял что-нибудь весомое. Ему едва сравнялось девятнадцать лет; он был высокий, стройный и очень следил за своим мундиром и руками.