— Извините, — сказал он Ламму. — Можно мне поговорить с Ренном? Это правда, что старший лейтенант назвал меня трусом?

— Правда.

— Что я должен делать?

— Поговорите, господин лейтенант, с нашим новым командиром роты.

Линднер обратился к Ламму. Они вместе пошли к майору. Ламм вернулся. Он был задумчив. Теперь он, верно, понял, почему я так невзлюбил Лёсберга.

Подошел поезд, и мы погрузились в вагоны.

Вечером мы остановились в лесистой долине, выгрузились и направились в ближайшую деревню. Здесь мы простояли два дня. Нам сказали, что отсюда мы будем передвигаться к месту сбора нашей наступающей армии по ночам, чтобы вражеские аэропланы не заметили перемещения таких больших масс войск.

Неожиданное отсутствие всякой дисциплины — когда люди вернулись из дозора в беспорядке — заставило меня задуматься. А как дерзко отвечал Зенгер старшему лейтенанту после провала операции! Я считал, что бунт в немецких войсках невозможен, но такое граничило с бунтом. Крупное весеннее наступление должно было покончить с войной. А иначе? Не может ведь война длиться вечно. Когда-нибудь должны же люди помириться.

Ночами шли, а днем маскировались и спали мало. Этот марш сомкнутым строем, в темноте, очень нас изматывал.

В нашей роте был пожилой солдат из Рудных гор; наружность его была весьма непривлекательна. Когда люди уставали, он запевал, и Ламм спускал ему то, что он при этом нарушал строй и шел рядом с ротой. Он запевал короткую строку, а рота подхватывала припев:

Все пели с подъемом. Запевале приходилось нелегко, когда встречался обоз, и он вынужден был отставать, а затем нагонять роту.

В его песенках было что-то необычное, и они не были грубыми; при этом он постоянно находил новые, и некоторые из них здорово отвечали нашему настроению. Мне бы хотелось узнать его поближе, но с такими, как он, не легко сойтись. У него было серое, равнодушное лицо — не сумрачное, но и не веселое, — и он не интересовался никем, кроме людей из своего отделения.

Мы прибыли в большую деревню в Пикардии, стали там на постой и занялись строевой подготовкой.

Двое из моих людей отрезали подметки от башмаков и отправили их домой, так как там уже нельзя было достать кожи. Я доложил об этом Ламму. Он приказал провести проверку всего наличия обуви. В других взводах, где было больше пожилых и семейных людей, чем у меня, не хватало еще больше.

Некоторые открыто говорили, что не хотят погибать под пулями и следовало бы, пока не поздно, смыться.

Я понял, что унтер-офицер Зенгер, которому после дозора я не вполне доверял, совсем безобидный человек, только не умеет держать себя в руках, когда его что-нибудь выведет из равновесия.

Хартенштейн подружился с Бессером — невысоким разбитным солдатом, лет тридцати. Бессер был официантом и побывал почти во всех странах Европы, кроме России, о чем я очень сожалел, потому что мне давно хотелось побольше узнать об этой стране, которая всегда была для меня загадкой, а теперь, после большевистской революции, — особенно. Бессер тоже постоянно говорил об этой бессмысленной войне и о том, что солдатам пора отказаться участвовать в ней.

Как-то раз я сказал Хартенштейну:

— Почему ты связался с ним?

Хартенштейн засмеялся:

— Потому, что он лучше всех, кого я знал. Он только так говорит, но доведись до дела, ты увидишь — он еще себя покажет.

Впрочем, я и сам стал уже сомневаться в целесообразности войны.

Как-то за ночной переход мы прибыли в один из промышленных районов. Стоявшие там до нас войска только что оставили этот населенный пункт; мы расквартировались и легли спать.

Здесь мы пробыли сутки и не узнали ничего нового, кроме того, что числимся армейским резервом.

На следующее утро, еще не рассвело, был получен приказ выступить. Мы построились на узкой дороге.

Перед строем появился Ламм верхом на лошади.

— Первый удар был успешен. Первая и вторая английские позиции в наших руках. Сегодня начнется наступление на третью позицию. Но по данным авиационной разведки окопы в третьей линии не глубоки.

Мы двинулись. Утро и в этот раз было пасмурное.