— Вся жизнь? Ну да. До самой смерти мне придется вкалывать на какого-нибудь… Камышева. Юрист из меня вряд ли получится, да новые кадры сейчас никому и не нужны. Придется работать не по специальности. Женщины будут стремиться сесть мне на шею, и как можно больше урвать от меня, а мужчины — даже друзья — доказать мне свое превосходство. И я всю жизнь, которую ты советуешь мне беречь, буду со всеми воевать и огрызаться, как затравленный волчонок, чтобы не дать себя раздавить и обобрать. Так, может, немного повоевать за правое дело, а не за секс и бабло?

— Ты вечно все преувеличиваешь. — Дима раздраженно побарабанил пальцами по столешнице. — Что ты с этого будешь иметь?

— Ну хорошо. Ты можешь допустить, что я хочу удовлетворить свою жажду мести?

— Не могу. Это на тебя не похоже.

— Если бы наш разговор состоялся годом раньше, ты был бы прав. Но теперь я изменился.

Они сменили тему, но разговор не клеился. Расстались они холодно.

Через месяц Денис сидел в зале суда, ожидая, когда соберутся присяжные. Зал был полон. Камышев сидел на скамье подсудимых с самым бодрым и независимым видом. Улыбался и был уверен в собственной безнаказанности. Его адвокат — низенький сутулый мужчина с крысиным лицом — то и дело поправляя огромные очки, шепотом давал ему советы. Утром Денис встречался с Тимофеевым. Следователь сообщил ему, что, несмотря на подписку о невыезде, последнюю неделю Егор Валентинович провел за границей. Если точнее — на отдыхе в Испании. Это было заметно: Камышев загорел и выглядел довольным жизнью.

Денис прикрыл глаза. Потер лицо. Он не спал всю ночь и ощущал себя смертельно усталым.

Наконец, присяжные расселись по местам. Спустя десять минут судья в черной мантии занял место за кафедрой и три раза стукнул молотком.

Первым судья дал слово прокурору. Денис напрягся, ожидая момента, когда прозвучит его имя и нужно будет пройти к своему месту за маленькой кафедрой на глазах у двух сотен людей. Но первым свидетелем обвинения, которого вызвал прокурор, оказался Слава.

Он был одет в песочного цвета костюм и белую рубашку, и, судя по темным пятнам под глазами, тоже этой ночью страдал бессонницей.

Слава занял свое место и дал клятву говорить правду и только правду. Прокурор задал ему несколько вопросов. Это был молодой парень лет двадцати семи, в джинсах и черной водолазке, с копной соломенных волос. Он казался застенчивым, и задавал вопросы по бумажке, сгорбившись над своим столом. Голос его был спокойным и меланхоличным, он не делал никаких жестов, подчеркивающих обвинительную речь, и, судя по всему, пропускал в университете занятия по ораторскому мастерству. В зале повисла атмосфера скуки и уныния. Судья слушал, подперев кулаком седую голову, и постукивал ручкой по лежавшей перед ним папке. То и дело с разных сторон доносился кашель и пронзительный скрип, означавший, что зрители ерзают на своих скамейках. Прокурор говорил медленно, и журналисты на задних рядах, стенографировавшие его речь, имели возможность не только записать каждое слово, но и вывести красивым витиеватым почерком каждую букву. А то и намалевать на полях черта.

Некоторое оживление внес Слава, взволнованным дрожащим голосом рассказывавший об убийстве Маши. Он признался, что ее убили не сразу. Сначала Китаев, Кириленко, Кейси и он сам, распив бутылку водки, пустили ее вкруговую. Кириленко все кричал о том, что, мол, исполнилась его давняя мечта — поиметь бабу в ментовской форме.

В зале поднялся гул. Затрещали вспышки фотокамер. Судья стукнул молотком и призвал присутствующих соблюдать тишину.

— Происходящее снималось на видео? — спросил государственный обвинитель.

— Нет, — ответил Слава.

— Егор Валентинович Камышев участвовал в изнасиловании гражданки… — Прокурор заглянул в записи. — …Вилковой Марии Дмитриевны?

— Нет.

— Но он, э-э-э… знал о том, что происходит?

Слава сглотнул и нервно оглядел зал, избегая смотреть на Камышева.

— Это очень сложный вопрос. Я не могу на него ответить.

— Ваша честь, я протестую! — вскочив с места, закричал адвокат Камышева. В заполнившей зал атмосфере сонной апатии его выкрик показался неуместным и неестественным.

— Протест отклонен, — ответил судья, не глядя на него, и кивнул обвинителю. Тот, снова заглянув в тетрадку, спросил:

— Все же, как вы думаете, обвиняемый мог знать об акте изнасилования?

Вопрос был задан обыденным тоном и звучал, как заранее подготовленный, то есть фальшиво и нарочито.

Слава пригладил волосы, вместо этого взъерошив их.

— Трудно, очень трудно сказать. Все происходило в подвале, Камышев в это время находился наверху, у себя в кабинете.

— Хорошо. Я задам вопрос по-другому, — более естественно и смело сказал прокурор, очевидно, преодолевавший робость. — Как вам кажется, старшего лейтенанта Вилкову изнасиловали по приказу Камышева?

— Да, — ответил Слава.

Прокурор повернулся к судье.

— Ваша честь, у меня больше нет вопросов к свидетелю, — громко и уверенно сказал он, по молодости лет не умея скрыть наслаждение тем, как звучит в его устах эта фраза.

Слово взял адвокат. Он был оживлен, расхаживал перед кафедрой, активно жестикулировал и тряс в воздухе документами. Он неприятно шепелявил и мило картавил. Даже зная, что этот человек защищает мерзавца, было очень трудно не отдать ему предпочтение перед посредственным молоденьким прокурорчиком, не восхищаться его профессионализмом. Правда, молоденький прокурорчик, сам того не ведая, все же выиграл тем, что ввел всех в зале, включая присяжных, в состояние равнодушия и тоскливого нетерпения. В такой обстановке энтузиазм адвоката вызывал раздражение; он значительно выиграл бы, если бы вел защиту спокойнее. В целом процесс пока выглядел как неловкая попытка поиграть в демократический народный суд, причем игроки никак не могли взять верный тон: одни играли плохо, другие — слишком хорошо. Во всем этом не ощущалось не только торжества правосудия, но даже особой публичности.