– Ты мне очень нравишься как человек…

– Тем более не извиняйся. Ты не виновата, что стала дорога мне. – Ком в горле, мешал ему говорить, но он справился с непослушными мышцами. Взъерошил густые чёрные волосы и отрывисто произнёс: – Хочешь, чтобы я ушел?

Таня опустила голову, рассматривая узор на старом ковре.

– Так будет лучше.

Она чувствовала себя так, будто выстрелила ему в сердце.

Дорохов тихо поднялся и неслышно вышел в сени. Потом скрипнула входная дверь. Спустя минуту, на улице хлопнула калитка. Всё стихло. Таня выключила телевизор и легла в кровать. На душе скребли кошки. «Ну что стоило судьбе подарить Юре взаимную любовь. Он столько пережил – достоин другого, небезответного чувства. Почему жизнь так не справедлива?»

Таня переживала, что Юра обидится, но он разговаривал с ней как обычно. Вёл себя так, словно не было того разговора ночью. Только глядел теперь украдкой, когда она не замечала этого. После уроков по-прежнему домой возвращались пешком. Юра разговаривал больше с Олесей. Изредка обращался к Тане, и сразу голос его сразу становился неровным, ласкающим. Несмотря на протесты, проводил девушек до дома. Таня попрощалась с Олесей и Юрой и направилась к калитке. В почтовом ящике заметила конверт. Школьная сумка полетела в снег. Руки затряслись. Какое разочарование – письмо было от Жени. Залпом прочла его. Строчки плясали перед глазами. Медленно перечитала ещё раз. Подруга писала о том, как они отмечали Новый год. Праздник встречали у Ларисы. Родители Ледовской уехали в Москву. Было очень весело. Женя до утра гуляла с Лёшей по улицам поселка. На вечеринке Сашку обхаживала Ледовская. Болотина встречала их возле клуба. Видела, как они целовались. В конце письма Женька советовала забыть Лукьянова, если она ещё не забыла этого бабника.

Таня стояла во дворе, потеряв всякую способность двигаться. Ей казалось: у неё по клеточке, по кусочку отмирает душа.

Иван Данилович видел в окно: внучка подошла к почтовому ящику. Вынула конверт и стала читать. Через некоторое время он снова выглянул. С листочком бумаги она так и стояла посреди двора. Разогрел обед, нарезал хлеб. От нечего делать ещё раз подмёл кухню. Внучки все не было. Опять посмотрел в окно. Стоит на прежнем месте. Деда это озадачило. Оделся и вышел на улицу. Мороз был слабый. Ветер совсем стих. Почудилось, что идет дождь. Пригляделся – нет, сыпался снег, особенный, мелкий, легкий. Крохотные снежинки, падая на лицо, руки, мгновенно таяли. Дед Иван шёл под падающим снегом, но ощущение дождя не покидало его. Таня не оборачивалась. Её пальто и шапка стали белыми. Иван Данилович приблизился и заглянул внучке в мокрое не то от слез, не то от тающего снега лицо. В её глазах стыла такая боль, что он испугался. Вынул из её руки письмо.

Прочёл и облегчённо вздохнул: «Слава богу, все живы. Остальное поправимо».

Крепко держа горемыку за плечи, повел в дом.

Плакала она долго. Дед сидел рядом, гладил по голове, как маленькую. Успокаивать не стал, пусть выплачется. Таня обессилев, умолкла. Укрыв её одеялом, он ушел. В восьмом часу вечера страдалица проснулась. Взгляд сонный, несчастный. Глаза, нос опухли, губы сделались толстыми и некрасивыми. От ужина отказалась наотрез. Иван Данилович присел рядом:

– Ты сейчас думаешь: всё, жизнь кончилась. Нет. Только начинается. Ты стала взрослой. Учись принимать удары судьбы и распознавать, что важно, а что нет. Послушай меня немного. В шестнадцать лет я поступил в военное училище, в двадцать – закончил. Был самоуверенный и глупый лейтенант. Через год попал в госпиталь с первым ранением. И там встретил свою будущую жену. Она работала медсестрой. Настя девушка своенравная с характером, но для меня красивее её никого не было. Свадьбу сыграли в военном госпитале. После ранения мне дали отпуск. Приехали в родное село Настеньки – Степановку. Пока долечивался, четыре месяца счастья пролетели, как одна минута. Потом очередное задание Родины в чужой стране. Жена осталась, ждала ребенка – твою маму. Не поверишь, кругом смерть, а меня тоска мучит, хоть волком вой. Будто на части разрезали. Половина тут, половина с ней осталась. Глаза закрою, стоит Настенька, улыбается. У меня вместо сердца дыра образовалась.

Ребята говорят: «Соберись, иначе сам пулю поймаешь и нас подведёшь».

Посоветовали приударить за любой девушкой. Уверяли, станет легче – проверено. Выбор там был небольшой. Пригласил медсестру скоротать вечер. Согласилась. Ночь тёплая. Луна огромная. Девушка льнет, слова ласковые говорит. Знаю, что врёт. И я вру, но лечиться – так лечиться. После полуночи пришёл в часть. Ребята смеются, ну что, отпустило? Понял я тогда, что они имели в виду. Такая злость на себя взяла. Навсегда осталось чувство, что унизил и обокрал душу.

Любовь – это не только сплошная радость, но и мука, если в разлуке. Боль эту надо в себе выносить, перестрадать без помощи со стороны. Это только кажется помощью, а на самом деле губительный яд. Почему ты думаешь, не все выдерживают расставание? Разлюбили? Не всегда. Разлука – тяжёлый, душевный труд. Многим просто не под силу. А дубликаты любви не нужны. До конца верны не столько те, кто сильнее любит, а те, кто умеет ждать. А бывает ошибка, глупый случай, не затронувший сердца. Нужно уметь прощать. Дать шанс всё исправить. Я не знаю, какой он человек, парнишка, из-за которого так переживаешь. Вдруг там просто чепуха, ошибка. Твоя подружка, что-то не так поняла.

– Вряд ли Женя будет лгать и придумывать, – запротестовала Таня.

– А кто говорит, что она выдумала. Могла не разобраться. Смотри сердцем, верь ему. Понять, где ложь, а где правда, можно посмотрев в глаза, только тогда принимай решение.

Никто и никогда не говорил с ней так откровенно и честно. Она не заметила, как всё рассказала деду: о договоре с Сашкой, о чувствах к нему. Он внимательно слушал.

– Не торопи события. Если ты нужна ему, всё разрешится само собой.

– Скажи, вы молодыми были другими? Только и слышно, что нынешняя молодежь плохая. Позорим отцов и дедов, – буркнула внучка.

– Чепуха, люди не меняются. Всегда были герои и трусы, добрые и злые, жадные и щедрые. Меняются только времена и эпохи.

– Дед, а почему у вас с бабушкой только один ребенок? Вы больше не хотели детей? – Таня ойкнула, вопрос вырвался нечаянно. – Извини, можешь не отвечать.

– Не волнуйся, это не секрет. Я слишком долго воевал: Ангола, Вьетнам, потом Афган. Мы больше находились в разлуке. Настя очень боялась остаться матерью-одиночкой. И мне, и ей дорога каждая минута, которую мы провели вместе. После ранения, когда меня комиссовали, было уже поздно заводить детей. Я очень виноват перед ней. Мои ранения – её шрамы на сердце. Слишком много она пережила. Твоя бабушка умела ждать. Я очень любил её, но принёс столько боли и одиночества. Иногда думаю: ни один воинский долг, тем более в чужой стране, не стоит слёз жен и матерей.