Я поднялся, а Тотт остался неподвижно лежать на полу кабины. Передняя переборка разрушилась, и разбитый двигатель тоже вывалился в нам в кабину. Я ощупал руки и ноги. У меня были серьезные ушибы, похоже, пара треснувших рёбер, я дрожал, но остальное, кажется, в порядке. Я вытащил Тотта.

Он был жив, но без сознания, из глубокой раны на лбу хлестала кровь. Сначала я приложил пригоршню снега, чтобы уменьшить кровотечение, а потом достал аптечку первой помощи и перевязал рану. Затем я нашел подаренную русскими бутылку самогона и смочил ему несколькими каплями язык. Тотт так резко пришел в сознание, как будто я засунул ему в рот раскаленную кочергу.

Он что-то пробормотал, явно контуженный. Я попытался переместить его, и он застонал от боли. У него были сломаны обе лодыжки. Я нашел одеяла и как можно аккуратней обернул его, затем достал пилу из ящика с инструментами и отпилил верхние крылья у основания, чтобы соорудить над Тоттом примитивный навес.

Потом я прижался к нему, пытаясь согреть и укрыть от снега. Должно быть, прошло часа три, прежде чем прекратился снегопад. Небо прояснилось, и солнечном свете стало ясно, что мы оказались в одной из самых высоких долин Доломитовых Альп, далеко от человеческого жилья, там, где не тают снега.

Нужно было выбираться и звать подмогу. К счастью, в юности я много лазил по горам, когда мы с братом Антоном служили младшими офицерами и длительный отпуск хоть как-то компенсировал скудное жалованье.

Я хорошо знал, что не стоит спускаться по леднику, куда бы он ни вёл, кружа между горными вершинами: в 1908 году мы с братом едва не погибли на леднике Оцталь, когда решились на нечто подобное. Нет, нужно оставить Тотта и отправиться к краю ледника, затем вскарабкаться по скалистому склону и перевалить через хребет к следующей долине, которая может оказаться глубже и спускаться ниже уровня снегов.

Тотт всё ещё лежал в полубессознательном состоянии, и мне очень не хотелось его покидать. Но, в конце концов, я принёс ему оставшиеся припасы, ввёл половину шприца морфия из аптечки, соорудил сигнальный костер из разбитого топливного бака с остатками масла и бензина и сделал фитиль из ветоши, чтобы Тотт смог зажечь огонь, если услышит аэроплан.

В Юденбурге нас наверняка уже сочли пропавшими без вести. Я пододвинул поближе к Тотту пулемёт, взвёл затвор и велел стрелять, если он услышит поисковый отряд. Я же забрал из аэроплана компас и ракетницу.

Уходя, я всячески попытался убедить Тотта на скверной школярской латыни, что скоро его выручат: ведь Доломитовые Альпы — не более чем гористый парк, иссечённый тропами, куда, возможно, даже старые девы приходят позаниматься "скалолазанием" в суконных юбках и шляпках со шнурком вокруг полей. Когда я отправился в путь, то пожелал себе той уверенности, с которой вещал о обжитости этого альпийского хребта.

Ледник я переходил с высочайшей осторожностью, робко ощупывая лёд перед собой сломанной деревянной палкой. И всё же в какой-то момент я соскользнул-таки в расселину и минут пять провёл в ужасе, подтягиваясь обратно к её краю и лежа в изнеможении с колотящимся сердцем — пока не нашёл силы встать и идти дальше.

Но в конце концов я добрался до края ледника, этого нагромождения ледяных глыб и упавших валунов — здесь к горному склону тысячелетиями притирались миллиарды тонн льда. Восхождение по скалистому склону, должно быть, заняло у меня добрых полтора часа.

Подошвы лётных ботинок были гладкими, а первый зимний снег сделал склоны скользкими, так что порывы ветра норовили сорвать меня с утёса, пока я пыхтел на разрежённом воздухе. Потом, наконец, после бесконечного карабкания, хватаясь за выступы, я оказался на краю хребта, наверное, на километр выше ледника, откуда едва мог разглядеть лежавшие на снегу обломки аэроплана.

Я посмотрел через край, опасаясь увидеть лишь другой ледник. Но нет; внизу оказалась глубокая долина: она спускалась намного ниже, чем та, из которой я только что выбрался, темные сине-зеленые хвойные леса росли в ней ниже снеговой линии. Я не увидел никаких признаков человеческого жилья, но в Доломитах леса подразумевают множество тропинок, ведущих к деревням.

Мне оставалось лишь спускаться и следовать вниз, вдоль горных ручьев к спасению. Я бросил последний взгляд на место аварии, запоминая расположение, чтобы направить спасательную экспедицию. Потом начал спускаться.

Я часто замечал, путешествуя по горам, что спускаться обычно намного тяжелее, чем подниматься. В этом случае идти было особенно тяжело, потому что скалы с северной стороны резко обрывались, местами на них лежал старый лед с прошлой зимы, предательски замаскированный легким покрывалом свежего снега.

Мне понадобилось три часа, чтобы спуститься вниз, к лесу. Когда я приблизился к нему, скатившись с горной каменистой осыпи и по снежным участкам, то остановился. Послышались людские голоса. Я быстро зарядил красную ракету в пистолет и запустил ее в воздух. Потом я увидел людей среди низких деревьев на краю леса.