— Нет, спасибо. Эти куртки должны обсыхать на теле, иначе скукожатся. — Я понимал, что если сейчас не дам дёру, потом будет поздно. — Сержант, мне нужно выйти — вы понимаете зачем.

— А, ну да, сортир — дальше по тропе. Она всегда расчищена от снега.

Я вышел на улицу. После удушливой жары в хижине в лицо ударил ледяной воздух. Снова пошел снег, начинало темнеть. Я озирался в водовороте снежных хлопьев, прекрасно осознавая, что несколько внимательных пар глаз следят за каждым моим движением из хижины. Проклятье! Лыжи заперты в сарае.

Нужно придумать какой-то другой способ спасения. Я добрался до хлипкой уборной и закрыл дверь. Это была хибара из листовой стали наподобие громадной коробки с печеньем, опасно торчавшая на скрипящей деревянной раме над снежным склоном, уходящим вниз, в непроглядную темноту. Что же делать? Из хижины не было видно только заднюю часть уборной.

Я оценил на прочность заднюю стенку, повыше доски с отверстием, служившей стульчаком. Жестяной лист не был закреплён. Медленно и осторожно я высвободил его и вынул. Через проём потоком полетели снежинки. Дыра оказалась метра полтора в длину и три четверти метра в поперечнике. Видимо, стоит попытаться. Я положил лист на сидение, встал на него и выгнул вверх его передний край, соорудив примитивные сани.

В карманах у меня были кожаные рукавицы, и я надел их, чтобы уберечь руки от порезов о край металлического листа. Это казалось самоубийственным: я знал только, что ведущий вниз склон уходит в темноту, а затем ведёт к пятисотметровому обрыву. Я стоял на стульчаке и держал перед собой самодельные сани, набираясь смелости прыгнуть. Тут дверь затряслась.

— Tenente, вы здесь? Открывайте дверь и выходите с поднятыми руками, а не то на счёт "десять" я стреляю. Уно, дуэ, тре...

Я быстро произнёс покаянную молитву — и ринулся в пустоту. Приземлившись на живот в грязном снегу, я едва не испустил дух и перевернулся так, что жестяной лист оказался поверх меня. Сверху послышались крики, замелькали фонари, потом раздались выстрелы, но я уже мчался в темноту по почти вертикальному склону. Удача оказалась на моей стороне. Пролетев бог знает какое расстояние, я застрял в сугробе между деревьями.

Я немедленно бросил сани и, спотыкаясь, побрёл дальше по лесу. Голоса преследователей ещё слышались с далекого склона, но больше я их не видел. Не знаю, где и как долго я скитался той ночью. Компас я потерял, облака сгустились, и снова пошёл снег, так что мне оставалось только пробираться сквозь метель по скалам и обледеневшим склонам в надежде, что чутье выведет меня к австрийской границе.

Это длилось почти до рассвета, и когда стало светать, оказалось, что я иду по крутому обрывистому северному склону ледника над лесом. Я был измучен, совершенно безнадёжно заблудился, полностью утратив ориентацию. Я утонул по колено в грязном и слипшемся прошлогоднем снегу и остановился, чтобы перевести дыхание.

Тут я вдруг осознал — что-то не так, пусть я поначалу и относил это на счёт дезориентации от усталости: я уже больше не иду, но по ощущениям — по-прежнему продвигаюсь вниз. Я отчаянно попытался нащупать по бокам затвердевший снег. Но было поздно. Я повалился и оказался под скользящей белой массой, затем на мгновение вынырнул, потом снова ухнул вниз — подобно пловцу, которого перенесло через плотину.

Задыхающийся, оглушенный, я летел кубарем, словно в мясорубке, в густом, ревущем облаке, и потерял всякое понимание, где нахожусь. Наконец все стихло, и я решил, что умер: похоронен под толщей лавины. Я только удивился, что после смерти сохранились чувства. Я гадал, когда за мной явятся привратники потустороннего мира.

Не знаю, лежал ли я так несколько минут или несколько часов. Глаза запорошило снегом. Я помню свою первую мысль: кто бы это ни был, ангел или демон, те, кто сопровождает душу в потусторонний мир не носят обмотки. Я посмотрел наверх. Передо мной стояла расплывчатая фигура. Я почему-то обратился к ней на итальянском.

— Кто ты? Возьми меня с собой.

Наконец таинственное создание заговорило — по-немецки, с явным тирольским акцентом.

— Почему вы говорите по-итальянски? Мы австрийцы.

В тот же день и на следующий они отправили поисковые патрули и даже вызвали на помощь аэроплан из Брунека. Но в ту ночь в верховьях Доломитов шел сильный снег, а после всех моих блужданий я очень плохо представлял, где находится Тотт и останки нашего аэроплана. В том году в Альпах выдалась особенно суровая зима.

В декабре на Мармоладе выпали рекордные десять метров снега. В январе 1917 года несчастные войска на передовой заключили неофициальное перемирие, чтобы бросить все силы на борьбу за выживание в непогоду. Десятки тысяч человек погибли под лавинами, исчезли, сгинули навсегда. Часовые замерзали на посту среди скал, превращаясь в глыбы льда, целые роты бесследно исчезали в считанные мгновения, похороненные под снегом во время ужасных снежных бурь на склонах гор. И когда пришла весна, цугфюрер-пилот Золтан Тотт и обломки аэроплана "Ганза-Бранденбургер CI" номер 26.74, "Зоська", оставшиеся на том неизвестном леднике, по всей видимости, были погребены под многими метрами льда.

И я думаю, должно быть, они все еще там, последний летчик и последний аэроплан австро-венгерских ВВС.

Этот ледник пробьет себе путь через весь склон, где-то по метру в год, пока одним прекрасным летом не растает и, обнажив гору, не сползёт на дно долины, оставив на поверхности замёрзшее тело Тотта и обломки аэроплана; возможно, через тысячи лет, когда мы все уже обратимся в пыль, а о Габсбургской монархии (если о ней кто-нибудь вообще будет помнить) знать будут одни учёные: она встанет в один ряд с царством Селевкидов, Второй Египетской династией и всеми декоративными империями, которые намеревались существовать вечно.