На это он чуть не взорвался от ярости, плюясь, как отсыревший фейерверк.

— Не видите причин? Да кто вы такой, чтобы оспаривать приказы, дегенерат! Весь смысл существования подразделения дальней разведки в том, чтобы пролететь как можно больше километров над вражеской территорией. Вы бы добавили как минимум сотню километров к нашему результату за август!

— Понятно. Могу ли я поинтересоваться, нельзя ли одолжить немного километров в сентябре? Или, может, взять неиспользованные у какой-нибудь другой части, чтобы свести дебет с кредитом? Я точно знаю, что Четвертая эскадрилья в Виппахе простояла на земле почти весь июль. Они наверняка согласятся, если как следует попросить.

— Молчать! Да еще вы сбили итальянский аэроплан, что противоречило приказам не вступать в бой.

— К вашему сведению, герр командир, это враг вступил с нами в бой, а не мы с ним. И мы его не сбивали — он пытался последовать за нами в пике и развалился в воздухе.

Новые сведения, похоже, только еще больше разъярили Краличека — насколько я понял, уничтожение вражеского аэроплана без помощи пуль ничего не добавляло к его месячному расчету использованных боеприпасов. Наконец, он слегка успокоился и снова смог заговорить.

— Герр линиеншиффслейтенант, как ваш командир, я запрещаю вам всю неделю покидать этот аэродром. А вашего пилота приговариваю в пяти дням гауптвахты на хлебе и воде. Начиная с этой минуты!

Он развернулся и собрался уходить.

— Ах да, герр командир.

— Что еще? — раздраженно оглянулся он.

— Я решил, что вам будет приятно на это взглянуть, — я покопался в карманах летной куртки. — Это телеграмма с поздравлениями от человека, называющего себя командующим Пятой армией, некоего Бороевича или что-то в этом духе. Может, вы даже захотите зачитать ее на утреннем построении.

Он сцапал телеграмму, разорвал ее на мелкие кусочки и зашагал к своей канцелярии. Клочки бумаги колыхались на траве летного поля. Когда я выбрался из аэроплана, то увидел, что вокруг собрались ухмыляющиеся механики.

Любой опытный вояка скажет вам, что для солдата стать свидетелем перепалки между двумя офицерами одного ранга — это одно из величайших удовольствие, которое только может доставить военная служба.

Думаю, если бы мне захотелось, я бы мог покопаться в сборнике армейского законодательства и оспорить свое наказание в виде пятидневного ограничения в передвижениях. Но мне было плевать, как и Тотту на пятидневную гауптвахту на хлебе и воде.

Для этого его пришлось бы перевезти в штаб армии в Марбурге, поскольку у нас не было подходящего помещения, а майор из военной полиции местной пехотной дивизии твердо стоял на том, что надо действовать по уставу, и отказался дать право эскадрилье 19Ф соорудить собственную тюремную камеру. К тому же на той неделе было много гораздо более важных проблем, потому что на следующий день, 4 августа, после интенсивной девятичасовой бомбардировки итальянская Третья армия начала давно ожидавшееся наступление, шестое сражение у Изонцо, плавное перетекшее в седьмое, восьмое и девятое: эта серия столкновений затянулась до самой зимы.

После двух дней тяжелых сражений итальянцы захватили Монте-Саботино на другом берегу реки у Гёрца. К восьмому числу наши позиции по обе стороны от города пали под свирепым шквалом огня, и той ночью командование Пятой армии решило отодвинуть линию фронта назад из страха быть атакованными с фланга.

Таким образом, утром 9 августа итальянская армия с триумфом вошла в пустынный, но почти нетронутый город Гёрц: безусловно, самая стоящая победа Антанты за весь этот насыщенный кровью год. Со взятием Гёрца бои переместились на юг и на подходы к Триесту. Началось сражение за плато Карсо, и с ним и один из самых ужасных эпизодов той четырехлетней бойни.

Думаю, что одной из примет двадцатого века непременно станет то, как названия самых заурядных и безвестных мест на всей божьей земле стали синонимами такого ужаса, что сами слова, казалось, переворачиваются и прогибаются под весом страданий, выпавших на их долю.

Помню, как в детстве я навещал бабушку и дедушку из разорившегося польского дворянства, живущих в небольшой усадьбе к западу от Кракова: как мы сошли с поезда в типичном грязном польском провинциальном городишке и наняли единственный видавший виды фиакр; и как, покачиваясь, со скрипом тащились около пяти километров по ухабистой дороге через ровные поля у Вислы и проехали мимо небольшого склада военного обмундирования, построенного на земле, которую дед продал Военному министерству примерно в 1880 году.

Помню, это едва ли стоило внимания: пять-шесть деревянных хибар, окружённых ветхим забором, с воротами в чёрно-жёлтую полоску, которые время от времени открывал скучающий караульный, дабы принять воз брюк и мундиров из еврейских потогонок в Бельско-Бяле. То был 107-й склад военного обмундирования Освенцима, по-немецки Аушвица. В 1919 году скопление хибар перейдет к польской армии, которая его немного увеличит; а затем, в 1940-м, к новым и более целеустремлённым хозяевам, которые серьёзно его расширят и нанесут это место на карту, так сказать.