И была комсомольская свадьба. Мне казалось, на ней не только весь наш переводческий факультет, весь институт Мориса Тореза гулял! Какие мы были счастливые! Я ушел жить к Лёльке. Отец и мачеха недолго меня отговаривали. Маленькая комнатка на Пятницкой была нашим раем в шалаше. У нас никогда не было денег, жили от стипендии до стипендии, да я кое-что подрабатывал частными уроками английского. Зато радости, веселья всегда было хоть отбавляй. мы бегали в театры, на концерты (все больше по контрамаркам, через знакомых), занимались до одури. Через полтора месяца Лёлька объявила, что у нас будет ребенок. Мы устроили пирушку — котлеты, чай, пирог. Позвали хозяйку квартиры. Сердобольная старушка глядела на Лёльку, вздыхала: „Сама еще дитё, Лёленька“…

За месяц до родов уезжал я на практику в Англию. Сердце не лежало к этой поездке, хотя и была это первая моя зарубежная командировка. „Я так рада за тебя, Витюша, — улыбалась Лёлька. — Увидишь шекспировские места, домик Бэрнса. В языковую стихию окунешься. А приедешь, мы тебя с сыном встречать будем“. Как раз я в Шотландии был, когда получил ту проклятую телеграмму: „Жена находится тяжелом состоянии. Срочно вылетайте Москву“. Ее уже тогда в живых не было. Умерла при родах. И ребенок тоже. Я думал, что такого в наше время не бывает. Бывает, оказывается. А был сын… И появилось у меня на Ваганьковском кладбище сразу две могилы.

Лёлька была необыкновенным человеком, многогранным, настоящим. Вот ведь и не жила почти, она ушла, когда ей было неполных двадцать лет, а помнить ее будут сотни людей. Все, кто хоть раз сталкивался с ней — по учебе, по комсомольской работе. Я подходил к Лёльке с моей высшей меркой завещанием моей мамы. И она была на высоте, еще какой. для нее всегда и во всем Родина была превыше всего. И такой чистоты, как Лёлька, люди встречаются редко.

Разумеется, Аня знает и о Лёльке, и о сыне. Но об этом мы никогда не говорим!..»

Глава 24

Пиррова победа

— Какой нетонкий эксцентрик этот Джерри Парсел! — шепотом воскликнул молодой гость, оглянувшись предварительно по сторонам. — Нет, чтобы придумать нечто воистину экстравагантное, воистину американское — он выбрасывает ежегодно, я даже боюсь назвать какую, сумасшедшую сумму денег ради устройства этого бала «Голубой Козленок».

— Во-первых, — возразил пожилой гость, — стоимость этого ежегодного бала хорошо известна. Она определяется суммой пятьсот тысяч долларов. Иными словами, на каждого приглашенного — а их, вы знаете, ровно двести пятьдесят человек — расходуется две тысячи. Не так уж много. Особенно, если учесть, что благотворительные базары и аттракционы вернут хозяину все его затраты с лихвой.

Так разговаривая, эти двое подошли к довольно высокой пирамиде, которая была расположена в самом центре большого парадного зала нью-йоркского особняка Джерри. У пирамиды была срезана вершина. Вместо нее, на высоте примерно пятнадцати футов, размещался вольер, в котором находился голубой козленок.

— Далее, — продолжал пожилой гость, надевая очки и внимательно разглядывая животное, — позволю себе не согласиться с другим вашим замечанием. Мне представляется, трудно придумать что-либо более американское, чем этот бал.

Он попробовал пальцем отколупнуть кусочек золотой краски, которой была окрашена пирамида. Впрочем, через минуту, поняв тщетность своих попыток, он продолжал:

— ритуал этого бала был определен более полувека назад покойным отцом покойной Маргарет.

— Да, но почему именно козел? — вновь шепотом возмутился молодой гость. — И почему именно голубой?

— Теперь уж точно и не помню, — смешался пожилой гость, — или кто-то из предков Маргарет где-то далеко на Диком Западе поймал именно такой расцветки козла, или он сам вымазался в голубую краску о забор их усадьбы…

— Ну и что же? — не унимался молодой гость. — Почему этому событию нужно посвящать ежегодный бал, да еще приглашать на него цвет нью-йоркского бизнеса?

Пожилой гость, неуверенно улыбаясь, пожал плечами. К собеседникам подбежала молодая женщина. На ней было бледно-сиреневое платье с глубоким декольте, на лице — полувуаль, оставлявшая открытыми лишь глаза и лоб.

— Господа! — приятным грудным голосом обратилась к ним женщина. Как? Вы еще без масок? — и она протянула к ним лоток, висевший у нее через плечо.

На лотке были стопками разложены всевозможные маски — от самых простеньких до довольно замысловатых. Против каждой стопки был приколот маленький ценник: 100 долларов, 350 долларов, 500 долларов… Пожилой гость быстро взял самую дорогую маску, отсчитал несколько сотенных ассигнаций, с поцелуем вручил их женщине. Молодой гость, напротив, выбирал долго, примерял то одну, то другую маску, ворчал, что никакая ему не подходит и, как бы между прочим, спросил: «А что, без маски никак нельзя?». «Положительно нельзя», — улыбнулась женщина. Молодой гость вновь стал недовольно перебирать маски. «Вот эта вам больше всего к лицу!», — проговорила, теряя терпение, женщина и протянула ему одну за триста долларов. «Вы так думаете?» — пробурчал раздраженно молодой гость, но маску взял и деньги выложил. Чтобы хоть как-то выказать свое неудовольствие, он не вложил их в руку женщины, а с досадливой небрежностью бросил на лоток. Женщина собиралась уже было направиться к другим гостям, но пожилой легонько удержал ее за руку: «Скажите, дорогая, у нас тут спор вышел из-за того, почему именно „Голубой Козленок“?» — Он смущенно улыбнулся, словно говоря: «Склероза пока еще нет, а вот ведь, поди ж ты, запамятовал».