На следующий день я улетал в Москву. Уже пристегнувшись, увидел в дверном проеме самолета Сергея. На мои восторженные вопли выглянули из кабины даже пилоты. После целого ряда интриг со стюардессой нам удалось совершить многосложный обмен с другими пассажирами и мы наконец устроились рядом друг с другом. Я подозвал стюардессу – по сей день помню, звали ее Рита. Предложил Сергею отметить его освобождение. Он отказался:

– Неизвестно, что в Москве меня ждет, не исключаю любого рода провокации. Так что надо быть готовым.

– Тогда уж позволь мне самому выпить за твою свободу, – несколько церемонно заявил я ему.

Он посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом и, лукаво улыбнувшись, не менее церемонно ответил:

– В таком случае позволь тебе этого не позволить, – и взял с тележки стюардессы бокал.

Полет показался нам коротким, время пролетело стремительнее, чем скорость, которую способен развить аэробус.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Еще в те времена, когда «Ручеек у камина» едваедва открылся, сарафанное радио мгновенно разнесло по всей театральнокиношной Москве: «Юдин заделался ресторатором, у него теперь свой кабак». Доходили до меня слухи, что появилось устойчивое злословие: нашел наконец заслуженный артист свое амплуа.

В те годы рестораны, принадлежащие известным артистам, уже не были редкостью. Но это были помпезные, хорошо разрекламированные, прежде всего громким имиджем своих владельцев, заведения. Побывать в таких считалось престижным. Здесь можно было встретить множество известных людей – политиков, артистов, спортсменов, олигархов и потом долго с упоением врать: «Сидел тут вчера вечером в одном кабаке с этим самым Пупкиным, ну вы знаете. До чего нудный мужик, надоел просто за целый вечер. И баба какаято у него противная, нацепила на себя бриллиантов, что игрушек на елку. Пропащий, в общем, вечер, и уйти было невозможно, вцепился в меня как клещ…»

Но уж ято знаменитостью не был, это точно, меня и в лицо теперь мало кто узнавал. А вот поди ж ты, стоило открыть ресторан, и имя вспомнили, и даже звание. Я даже не ожидал, что у меня в Москве такое количество друзей, приятелей, знакомых. Когда я еще толком не мог запомнить номер телефона нашего ресторана, они уже вовсю по нему звонили, договаривались о встрече, заказывали столик. День ото дня их становилось все больше, это стало напоминать набеги вражеских орд. Набеги происходили примерно по одному и тому же сценарию. В ресторан, словно преодолев наконец сложное препятствие, врывалась шумная компания. Эпатируя публику своим поведением и нарядами, они цепкими взглядами отыскивали меня и с криками: «Привет, старик, сколько лет, сколько зим!», начинали тискать меня так, будто желали переломать мне все ребра. По их бурным восклицаниям у окружающих должно было сложиться впечатление, что я упорно и изощренно много лет скрывался от этих добрых людей, и вот они, денно и нощно по мне тоскующие, все же отшельника отыскали, в связи с чем жизнь их отныне станет радостной, счастливой, творчески наполненной и осмысленной.

Затем, все так же шумно, с шутками и прибаутками, рассаживались поудобнее за столом, требуя, чтобы я непременно находился в центре. А когда официант подавал меню, ктото неизменно небрежно отмахивался:

– Смеетесь, что ли? Что же, хозяин в собственном заведении не знает, чем друзей угощать? Давай, Игорек, командуй, мы тебе доверяем.

Доверяли безраздельно – и выбор блюд, и оплату шумной и веселой вечеринки, во время которой я узнавал обо всех новостях «нашего цеха»: кто какую роль получил, кто вдрызг разругался с режиссером, кто женился, кто развелся, спился или получил звание народного. Моими делами, как правило, «друзья» не интересовались, бегло замечая, что у меня и так все в порядке, это видно.

На одной из таких вечеринок отлучился изза стола один актер, достаточно популярный. По дороге в туалет заглянул из любопытства в японский зал. Извлек из кармана красный жирный фломастер. Посреди свежеокрашенной, нежнобежевого цвета стены размашисто, чуть не на полметра, изобразил свой автограф. Когда я позже увидел это художество, то чуть не задохнулся от ярости. На ремонт японского зала мы вбухали кучу денег. Потом успокоился. С тех пор, когда к нам заглядывали известные люди, мы бережно брали их под локоток, провожали в японский зал и просили расписаться на стене. Стена стала нашей гордостью и, так сказать, фирменным отличием…

Поначалу я все принимал за чистую монету – ну, соскучились по мне, незаменимому в их компании, приятели, узнали, где я, вот и примчались пообщаться. Что плохого, что я за них заплатил? Зато как весело было, как много нового узнал, окунулся снова в тот самый мир, по которому неизменно скучал. Правда, когда они, шумные, веселые и хмельные, уходили, меня охватывала такая тоска, хоть волком вой. Незаживающая рана собственной никчемности снова начинала саднить, не давала уснуть. Я, теперь уже с ностальгическим умилением, вспоминал тот маленький провинциальный театр, в котором служил, киносъемки, премьеру фильма, банкет по поводу присвоения звания и еще множество деталей из прежней своей актерской жизни.

Шумных актеров в ресторане сменяли солидные режиссеры. Тут уже сценарий был совершенно иным. Известный, или неизвестный, большого значения не имело, мэтр заплывал в вестибюль солидно. Его, как правило, сопровождала молоденькая ассистентка. Если мы, хотя бы шапочно, были раньше знакомы, процесс упрощался. Если же нет, мэтр протягивал визитку, скромно, но с деталями повествовал о своих режиссерских шедеврах, чаще всего звучали названия сериалов – мне они ни о чем не говорили, но официанты, непременно «греющие уши», от этих названий делали круглые глаза. Потом подавался ужин. Мэтр, процедив несколько дежурных комплиментов нашей кухне, переходил к делу. Дело всегда было одним и тем же. Снимается очередной сериал. Разумеется, шедевр и, разумеется, его уже закупил Первый канал телевидения с дальнейшим показом на международном фестивале. Так вот, несколько эпизодов будут сниматься в ресторане. Мэтр не считает нужным арендовать зал у какогото безвестного эксплуататора. Лучше сделать рекламу своему братуактеру, поэтому он готов снизойти до съемок в нашем заведении.