— Конечно, можно.

С домом все оказалось в порядке. Он стоял темный, не поврежденный и за исключением слегка взъерошенных розовых кустов совершенно такой же, как всегда.

— Теперь к вам? — уточнил Роланд.

— Да, — коротко ответила я, думая: не приглашай его в дом, что бы ни случилось, не пускай его на порог.

Флоризель-стрит перегородило лишь одно поваленное дерево, которое мы благополучно объехали. Квартал оказался более или менее не тронут. Голые ветви глицинии вяло повисли перед входной дверью, сломанная шпалера часто постукивала в окно эркера. Роланд въехал на пустое парковочное место Уэббов рядом с моей машиной и заглушил мотор.

— О, зачем же, — пискнула я. — Высадите меня и поезжайте.

— Который из домов? — спросил он.

— Этот. — Я указала на усыпанное ветками крыльцо.

Роланд вышел из машины, открыл дверцу с моей стороны, и я попыталась выйти, забыв отстегнуть ремень безопасности. Ремень был снабжен хитрым противоинерционным устройством, и меня буквально притянуло обратно на кресло. Роланд рассмеялся.

— Я думал, вы дока в технике, — сказал он и наклонился ко мне помочь. В смысле, наклонился через меня. Я вдохнула запах его волос и съежилась на сиденье, стараясь избежать прикосновений. Отстегнув ремень, Роланд подал мне руку, на которую я оперлась с наивозможной легкостью и выкарабкалась наружу.

— Ну, спасибо вам огромное, — сказала я, отступив в сторону и пожимая его руку, все еще находившуюся в моей.

— Не за что, — ответил Роланд, открывая калитку.

— До свидания, — попрощалась я на оптимистической ноте, несколько смазанной тем, что Роланд уже шел к крыльцу, а я оставалась на тротуаре.

— Нужно их подвязать, — сказал он, отведя свисающие ветки от двери. — Похоже, глициния не пострадала.

— Хорошо, — весело отозвалась я, роясь в поисках ключей.

— Можно сходить у вас в туалет? — спросил Роланд.

— Что? — похолодела я.

— В ту-а-лет, — повторил он.

— Что? — Я все еще копалась в сумочке, хотя уже нащупала ключи. Они позвякивали у меня, прекрасно имитируя скрежет моих зубов.

— Мне надо пописать, — пояснил он. — Вы не возражаете?

— Ик, — вырвалось у меня. Сердце, этот стыдливый орган, сделало то, о чем рассказывается в книгах, — перевернулось. «Рут, — застучало в висках. — Рут, Рут, Рут».

— Беременные часто писают, — сообщила я.

Эти слова потрясли Роланда — собственно, с этой целью они были сказаны.

— Уф, — сказал он. — Наверное, так и есть.

— Ну ладно, заходите, — открыв дверь, я щелкнула выключателем. Света не было. Тут до меня дошло, что на всей улице нет ни одного освещенного окна и уличные фонари тоже не горят. Единственным источником света служила луна. После ночной бури светило, видимо, решило взять реванш и сияло вовсю.

— У меня в машине есть фонарик, — сказал Роланд и буквально через минуту вернулся с фонарем. Я, не успев опомниться и сообразить, что делать дальше, так и стояла в коридоре.

— Вверх по лестнице, первая дверь налево, — наконец произнесла я, перешла на кухню и снова машинально щелкнула выключателем. В темноте раздалось ворчание Брайана — его обычное приветствие. Забыв о благоразумии, я нашарила спички и пошла с коробком в гостиную, где стояла старая масляная лампа — моя любимая медная вещица. Обычно я пользовалась лампой во время вечеринок, там еще оставалось масло после Хеллоуина, устроенного для подружек Рейчел. Говоря «забыв о благоразумии», я имею в виду, что розовый стеклянный абажур лампы рассеивал прелестный мягкий свет, весьма способствующий созданию романтической атмосферы и совершенно не подходивший для прощания с таким красавцем, как Роланд. Даже если он чей-то муж, даже если его жена беременна…

Не сняв пальто, я зажгла фитиль. Комната тут же наполнилась нежно-розовым свечением. Послышался звук сливаемой воды, и на лестнице замелькал луч фонарика. Вскоре Роланд вошел в комнату.

— Как красиво, — произнес он как-то слишком нежно.

Я оглядела стены, занавески и немногочисленную мебель.

— Да, действительно, — поддержала я гостя.

— Я не это имел в виду, — сообщил он.

— Ик! — снова вырвалось у меня.

Мысли мои путались. Пока я выбирала между приступом икоты, тем, чтобы вывалить содержимое желудка на его туфли, и даже еще более чудовищными вещами, Роланд подошел, обнял меня за плечи и сказал:

— Я хотел бы сделать то, о чем мечтаю весь вечер.

И поцеловал меня, продолжавшую икать. Причем чересчур активно использовал язык. Или недостаточно активно? Я не совсем уверена.

— Рут, — пробормотала я сквозь жадный поцелуй.

— Забудь об этом[38], — проговорил он.

У меня не осталось сил сопротивляться, мышцы ослабли, веки склеились. Возникла глупейшая мысль, что если продолжать целоваться, не открывая глаз, все останется лишь в воображении. Поэтому я держала веки сомкнутыми очень долгое время. Ощутив очень нежное, теплое поглаживание по задней стороне икры, я несколько отстраненно удивилась, как Роланд исхитрился туда дотянуться. Это продолжалось довольно долго (как и поцелуй), пока я не поняла, что ноги касается мягкий мех, не имеющий ничего общего с мужской щетиной. Наконец до меня дошло, что это проклятый Брайан в непривычно прекрасном настроении крутился под ногами, тихонько поскуливая. Я отстранилась — с большой неохотой — и выдохнула: