Видение может и лгать. Но что тогда означает это сходство? Нарендил знал, что угадал верно. Чья была воля в том, чтобы талисман не спас своего хозяина и в конце концов оказался на шее у маленькой орки, и может ли кара превратиться в милость – спрашивать бесполезно. Нарендил и не спрашивал. В те два дня он навсегда излечился от мучительных сомнений.

То, что было потом, могло показаться чудом. Мелайне полюбила Лес. От ее страхов тоже не осталось и следа, словно она всю свою жизнь провела здесь, а Мглистые горы, война и орочьи орды просто-напросто приснились ей вот на этой полянке. Словно Лес и вправду был ее родным домом, а прошедшие годы – годами плена.

Как-то раз, когда они лесными тропами пробирались на восток, Нарендил заметил молодое деревце, надломленное кабанами. Он срубил дубок ударами ножа, очистил от коры и выгнул для Мелайне лук, поставив на него запасную тетиву. Лук получился небольшой, но хозяйке по росту – упираясь одним концом в землю, другим доставал ей до плеча. Мелайне стала отличной охотницей, как только привыкла к новому оружию и усвоила, что стрелу, в отличие от камня, сносит ветер. Подобной спутницы не постыдился бы сам Оромэ – она била стрелой так верно, как другому не ударить кинжалом.

Однако под сенью Леса от зимы не спасешься. Надо было подумать о жилье. К западу, у заброшенной горной дороги, что вела когда-то в Изенгард, было немало елового сухостоя. Из него-то Нарендил и выстроил дом. Рассказывали, что ему помогал роханский лесничий, имя которого называли по-разному: то Теодмунд, то Йовайн (оттого, наверное, что несколько лесничих сменилось, пока Нарендил и Мелайне жили в Рохане). Ничего не известно о том, почему он не изгнал из пограничного леса подозрительных чужаков, а, напротив, оказал им покровительство. Можно лишь догадываться, что ему пришлось по сердцу: эльфийская ли кровь Нарендила, охотничьи ли замашки Мелайне, подходящие скорее ловчему королевской охоты, чем юной девушке, или все это вместе… Но с первых дней у границ Рохана лесничие и охотники были им друзьями.

Дом стоял в лесу, милях в пятидесяти от Южного тракта. Был он невелик, и ничем бы не отличался от сторожки лесничего, когда бы из боковушки не тянуло дымком и не доносилось звонкое постукивание металла о металл. Спокон веков Дивный Народ не гнушался кузнечных ремесел: отковывать, чеканить и шлифовать не менее пристало эльфу, чем петь и слагать стихи. Нарендил не знал секретов эльфийской стали, лишь слегка был знаком с резьбой по камню, но считался в Сумеречье искусным чеканщиком. Конечно, и самого искусного из его сородичей многократно превосходили в мастерстве гномы Одинокой Горы, и смешно было бы тягаться с ними всерьез. Зато эльф умел изобразить в металле зверя и птицу, которых мастера, живущие Под Горой, видали разве что жареными, на пиршественном столе, если видали вообще. Разглядывая его изделия, гномы ворчали себе в бороды, что молотком стучать – это, само собой, не то что песни в лесу распевать, но глаз у певуна верный, тут не поспоришь…

Еще до наступления зимы Нарендил вместе с Мелайне отправился в Эдорас. Он продал перстни, сбрую Рамиона, даже меч, заменив его обычным, местной ковки, и купил инструменты и меру серебра. Через месяц он снова навестил столицу и вышел из первой же лавки с полным кошелем золота. Половину они тут же потратили на конской ярмарке. Живя в Рохане, смешно ездить вдвоем на одной лошади. Для Мелайне купили маленького гнедого конька.

Нарендилу было в радость ремесло, к которому он вернулся впервые после падения Врага. Долгие годы, пока Завеса Тьмы тянулась к сердцу Сумеречья, он не прикасался к чекану и молоточку. Да и потом, среди праздников и песен, как-то не находилось часу, или не хватало охоты. Зато теперь кубки и кружки, запястья и серьги, пряжки и подвески веселили его сердце, как никогда раньше. Лунным светом наполнялось серебро, и тенями проступали в нем птицы, звери и травы. Олени склоняли ветвистые рога, лисы пробирались сквозь высокий папоротник, хмель обвивал высокую чашу, цепляясь кручеными усиками за ее края… Работал Нарендил небыстро – без подмастерий, и все же слава эльфа-чеканщика из западных лесов разнеслась по Рохану в первый же год.

С тех пор не было надобности искать купцов-перекупщиков – они являлись сами, званые и незваные. Несколько раз в год Нарендил и Мелайне наезжали в Эдорас, купить еды, одежды и всего, что душа пожелает. Народ на улицах и в лавках с боязливым удивлением разглядывал странную пару: высокий рыжеволосый эльф – и маленькая женщина нездешнего и недоброго обличья, оба в одинаковых зеленых одеждах. Уступив просьбам Нарендила, Мелайне отрастила волосы и стала заплетать их в косы. Но одевалась она по-прежнему в мужское платье, а длинный подол находила нелепым и неудобным.

Орка не изменила зеленым штанам и тогда, когда всерьез взялась за немудреное хозяйство в лесном домике. Стряпня ее оказалось не столь отвратительной, как можно было ожидать, вот только травы и коренья она сыпала в еду безо всякого понятия. Нарендил сперва отпускал шутки, когда его удалая охотница сбрасывала плащ, закатывала рукава и шла замешивать опару – уж очень забавна была хозяюшка в штанах и куртке. Но хлеб получался не хуже, чем у домовитых роханских крестьянок, и он перестал насмехаться. Если же хозяюшка слишком поздно возвращалась из лесу – ужинали чем придется, запивая водой.

Это случилось, когда Нарендил и Мелайне встретили в лесах Фангорна свою третью весну. Наступил май, дороги высохли, и вновь стало возможно побывать в Эдорасе. Они выехали на рассвете, и скакали весь день и всю ночь, останавливаясь в пути лишь для краткого отдыха. Ветер приносил с лугов запахи весеннего разнотравья. Утро встретило их в нескольких лигах от городского вала. Снегом сверкали вершины гор, золотом – Чертоги Королей на вершине холма, белые симбелины раскрывали свои венчики на курганах по обе стороны дороги. Стражники, спросив имена у проезжающих, отвели в стороны копья, и восемь подков весело зацокали по белому камню. Мощеная улица поднималась на холм и вела к рыночной площади, но Нарендил и Мелайне не спешили туда. День только начался, а после долгого пути не грех и отдохнуть. Они ехали шагом, говорили обо всем, что видели, и подшучивали друг над другом, как это было у них заведено, покуда умные животины не остановились сами у коновязи напротив трактира «Чаша Йорла». Чаша, изображенная на вывеске, и впрямь пришлась бы впору одному из легендарных королей.