Кремнистый путь
вернуться

Чулков Георгий Иванович
Шрифт:

«По тесной улице, взиравшей безучастно…»

По тесной улице, взиравшей безучастно, Я шел угрюмый, жаждущий, больной; Звучала тьма упреками напрасно… Я шел угрюмый, жаждущий, больной, Фигуры темные скользили торопливо; Мне голос чудился невнятный, неземной… Фигуры темные скользили торопливо; Дрожал усталый свет печальных фонарей; Шли женщины безумные пугливо… Дрожал усталый свет печальных фонарей; Звучала тьма упреками напрасно, Зияя глубиной открывшихся очей. И было все преступно, сладострастно…

«В узком коридоре, ощупью-рукой…»

В узком коридоре, ощупью-рукой, Я блуждал объятый жадною тоской; Я блуждал в смятенье между темных стен Не было движений, непрерывных смен. И впотьмах набрел я на любовь земли, Женщину нашел я на полу, в пыли; С нею в страсти корчась, стали мы играть, — И успел покров я с Вечности сорвать. Но лица не видел женщины я той, Был я с ней, как раньше, страстный и слепой. И опять пошел я вдоль немой стены, И опять мне снились тягостные сны.

«Не спешите, пробуждаясь, уклоняться от борьбы…»

Не спешите, пробуждаясь, уклоняться от борьбы, И надменно не бегите от веления судьбы. И в лучах сверхмерной жизни, предвкушая сны небес, Не забудьте чрез зигзаги видеть Вечности отвес. Там, где Вечность, есть и бездна. Бездна Вечности раба. А для нас, людей раздолья, дорога в крови борьба. Если будете дремать вы в сладострастии утех; Если только вы поймете звезды, тело, блеск и смех; Если пытки и мученья не сумеете изъять, — Вам придется в лоно скуки возвратить себя опять. Не спешите, пробуждаясь, уклоняться от судьбы И в горниле мстящей жизни куйте меч вы для борьбы.

Поэту

Я расчленил мечты с насмешкой ядовитой. Стих — образ утренний — сияющий кристалл Беспомощно лежит твоей рукой убитый. Но чую я в тебе исчадье скрытых сил, В глаза мне брызжут чары окрыленья; Поэт сомнительный разрушенных могил, Безвременно умри для бездн и возвращенья! На пиршество слепцов явился ты незван, Но понял я тебя, собрат по вдохновенью: Вкусил я полусны, вериги и обман, И вере дань отдал, как отдал дань сомненью.

«Беспредметный, внепространный, запредельный дух…»

Беспредметный, внепространный, запредельный дух, Звуком странным, маловнятным не тревожь мой слух; Между комнат, на пороге, там, где луч блестит, Ты колеблешься безмолвно. Грозно все молчит. В беспредельности безмерной, вне предела дней, Мчится в вечности бездонной вечных рой теней, — Звуком странным, маловнятным не тревожь мой слух, Беспредметный, внепространный, запредельный дух.

«Пустыня времени, блуждание теней…»

Пустыня времени, блуждание теней, Твоя таинственность меня гнетет! Меня томят однообразье дней… А день за днем с беззвучностью идет. Суровых дней настойчивый уклон, К ступеням тартара ползущий, как змея, Меня влечет, как зыбкий звон, Как отблеск вечности в просторе бытия.

«Не люблю людскую я молву…»

Не люблю людскую я молву, На высокой башне я живу. Но порою на земле Что-то страшное вращается во мгле, И крутится, и чернеет, и рычит, И стучит, стучит, стучит… Я от ложа поднимаюсь и встаю, Слышу окрики: убью! убью! убью! Открываю я скрипучее окно; Вижу, мглисто все, угрюмо и темно. Слышно внятное шуршание костей Среди сдавленных раздробленных камней. Сердцем слушаю я вопли в полусне; Кто-то крадется по каменной стене. Понимаю я, внимаю я всему. Мысли страшные швыряю я во тьму. Мысли мечутся, кружатся и звенят… В башне-крепости безумьем я объят.

«По горам и по оврагам…»

По горам и по оврагам — Я карабкался меж круч; И стремительным зигзагом Предо мной носился луч. Я, горбатый и корявый, Внес тревогу в их покой, И мой плащ гнилой, дырявый, Развевался, как шальной. И блудливо хохотали Над горбом моим рабы; И мои мечты сверкали — Песни царственной судьбы. И, осмеянный толпою, Колпаком шута звеня, Хохотал и я порою Песней злобною шаля. Смех растленный, изъязвленный Раздавался вкруг меня; Дух мой стройный, окрыленный Разгорался, как заря.