– Эй, парень! Чего встал? Работенки не хватает? – послышался сзади голос.

Ганс обернулся. Мужчина с темными густыми усами в засаленном, испачканном сажей комбинезоне стоял за его спиной, покручивая в руках самодельную сигарету.

Юноша пару раз кивнул, ответив на вопрос, после чего мужчина густо и раскатисто рассмеялся. Этот смех Гансу предстоит когда-то возненавидеть, но сейчас он только стоял, полный решимости сделать шаг вперед, глядел в лицо незнакомца испуганными, затравленными, щенячьими глазами.

====== Глава 4. ======

– Поднимайся! Чего разлегся как на курорте! Ха-ха-ха!

Стиснув зубы от боли и выдержав очередной удар кнутом, юноша поднялся с избитых в кровь колен, тяжело выдохнув, и снова взвалил мешок на спину. Ноги подкашивались от усталости, но ничего нельзя было поделать – до конца смены оставалось ещё не меньше двух часов. Затащив мешок на баржу, нетвердыми шагами, придерживаясь за поручни, Ганс Люсьен спустился на берег.

Тяжело вздохнув, он прокрутил в голове прошедшие три года. Кто же знал, что скрывалось за словом «работенка»…

Угольные шахты.

Больше половины года, начиная с весеннего ледохода и заканчивая осенью, когда река замерзала, приходилось грузить мешки с углем на снующие туда-сюда баржи. Шестнадцатичасовая смена начиналась с пяти утра, когда только всходило солнце, а заканчивалась в девять с его заходом. Но это было не самым страшным – с наступлением холодов всем рабочим приходилось спускаться в шахты. Надевая каски, которые вряд ли бы уберегли от часто случавшихся обвалов, подростки, старики, да и здоровые молодые мужчины спускались на глубину нескольких сот метров и проводили там по восемь часов, работая киркой и лопатой, а затем уходили перевозить тележки с отбитой породой.

Ганс поглядел на свои руки, испещренные красными пятнами. Эти мозоли остались ещё с прошедшей зимы. А теперь, с наступлением весны, они сменялись разбитыми коленями и исполосованной кнутом спиной.

Ганс прижал руку к выпятившимся ребрам. Очень хотелось есть. За работу платили раз в неделю, но на эти гроши с трудом можно было купить хлеба, о большем даже нечего было мечтать. Разве что иногда удавалось выловить полумертвую рыбу из реки…

– Забирай! – раздался крик.

Ганс согнулся, подставил спину. Тут же на неё взвалили очередной мешок. Кости хрустели под весом угля, но Ганс крепко сжимал бечевку, которой перевязывались мешки, в руках и, стиснув зубы, шагал вперед. Никто не мог поверить, что в этом худощавом, истощенном теле могла оставаться жизнь, но темно-карие глаза смотрели ясно и уверенно.

Проводя по два-три часа после смены со своей подругой-скрипкой, Ганс окунался в полное забытье, как только инструмент опускался с плеча. В городе мальчик не находил тех звуков, которые слышал раньше в своем доме. На пристани всегда было шумно: грохот и треск мешков с углем, гудки, подаваемые с барж, ругань рабочих, скрежет металла, щелчки кнута, плеск волн… Но внутри, в душе, Ганс навсегда запечатлел свое детство, свой собственный мир, в котором царила гармония и красота.

Раздался громкий гудок, который возвещал конец рабочей смены. Грязные, в оборванной одежде, люди, получив отплаченные потом и кровью гроши, расходились неверной походкой по своим домам. На сотни метров растянулась эта безобразная очередь в засаленных костюмах, желавшая получить свои кровные копейки. Ганс уже еле держался на ногах, когда в протянутую руку надзиратель кинут пару монеток.

Электричества тут не было, после захода солнца пристань освещалась убогими факелами, которые держали в руках рабочие. Тусклый свет озарял угрюмые суровые лица, изъеденные угольной пылью.

Ганс поспешил скорее убраться отсюда. Пройдя несколько темных проулков, в которых мерзко воняло испорченной рыбой, сыростью и плесенью, Ганс оказался рядом с городским рынком. Тут в девять жизнь ещё шла полным ходом.

Продавцы-толстосумы с презрением и подозрительностью смотрели на юношу в оборванной рубашке и черных от угля холщовых штанах. Ганс прикрыл глаза. Он настолько привык к городскому шуму, что теперь различал каждый голос в этой странной какофонии. Зажмурившись, мальчик слышал удары топора мясника, который разделывал свежую тушку, хруст разбившейся яичной скорлупы, треск передвигаемых ящиков, шумные споры продавцов и покупателей, которые никак не могли сойтись в цене, шарканье легких туфелек прислуги, искавшей самые свежие продукты для своих хозяев, стук каблучков кокеток, явившихся сюда в поиске цветов для украшения гостиной. Ганс ненавидел все звуки, которыми сопровождалась работа на шахтах, но гомон городского рынка он любил.

Прошмыгнув мимо пары телег и прилавков, Ганс оказался пред лавкой пекаря. Тихонько открыв дверцу и шагнув внутрь, юноша оглянулся в поисках людей. В маленькой темной комнатке безумно вкусно пахло сладкими булочками и пирожным. Живот свело. Прижав ладонь к желудку, юноша тяжело сглотнул.

– Что надо? – раздался резкий грубоватый голос.

Ганс ткнул пальцем в корку сухого хлеба, который обычно продавали в лавке специально для бедняков.

– А, опять ты… – проговорил толстый мужчина, перевязанный белым фартучком, и глубоко вздохнул.

Ганс протянул монетки на раскрытой ладони. Мужчина покосился на мелочь, потом снова глубоко вздохнул и наклонился под прилавок. Ганс удивленно поднял брови. Мужчина вытянул булку белого душистого хлеба, слегка подсохшую, отчего корочка приятно хрустела под пальцами, и завернул в лист бумаги.

– На, возьми. И денег не надо.

Брови сдвинулись на лице юноши. Он с благодарностью поглядел на торговца, но все не осмеливался взять еду из его рук. Замотав отрицательно головой, Ганс указал снова на сухую корку.