Нащупывая каждый звук, каждый его оттенок и нюанс, мальчик добрался до дома. Услышав знакомый треск колодезной цепи, скрип дверей и громкий голос кучера, мальчик открыл глаза и побежал в сад, туда, где несколько часов назад оставил инструмент, помогающий излить душу.

Ганс нашел скрипку лежащей в траве. Осторожно приподняв её, мальчик оттер рукавом пылинки с полированного дерева. Поднеся голову к телу инструмента, Ганс услышал, как оно отзывается на каждый громкий звук, что слышится невдалеке. Такой тихий и даже жалобный звук, одинокий и едва уловимый… Душа…

Мальчик положил скрипку на плечо. «Скрипка – продолжение сердца». Ганс чувствовал, как бьется его собственное сердце и слышал, как на каждый удар струны отзываются мягким трепетом. Мальчик взял смычок в руку и представил, что это будто бы её продолжение.

Ганс сосредоточился, пытаясь ещё раз услышать в голове те звуки, которые волновали его в течение дня. Медленно, но точно и ярко перед его воображением возникала картина реки, сада, дороги… Он приподнял смычок над инструментом и мягко провел им по струне. Послышался скрип, но уже не такой пугающий, как утром. За неприятным шуршанием и скрежетом мальчику удалось услышать один тонкий, но такой мягкий и приятный отзвук… Он пытался запомнить, запечатлеть в памяти этот отголосок, чтобы повторить его ещё раз, только яснее.

Мальчик вновь занес смычок над скрипкой и провел по струне ещё раз. Ещё легче, мягче и нежнее. Отголосок стал ярче и заметнее.

Ганс попробовал ещё раз. С каждой попыткой прикосновение становилось все увереннее, а отголосок, вначале едва различимый за скрежетом и сипом, становился яснее и значимее.

Вот мальчик уже добился того, что шуршания и скрипа не стало слышно совсем. Брови Ганса сошлись от напряжения в одну сплошную линию на лбу, а с висков каплями стекал пот. Мальчик не слышал больше ничего вокруг, полностью сосредоточившись на своем внутреннем слухе, который то и дело воспроизводил в памяти те звуки, которые довелось ему слышать в течение дня. Чувство голода и усталости начинало терзать маленькое тельце, но мальчик не останавливался – он водил смычком по струнам до тех пор, пока не услышал совершенно чистый и ясный звук. Но это все равно было не то, чего он хотел. Звук был мертвым и бесчувственным. Мальчик вновь повторил в мыслях все, что слышал сегодня, пытаясь передать это чувство инструменту и своей руке.

Стараясь в напряжении, он не слышал больше ничего, кроме звука, рождавшегося от соития струны и смычка. То нежный, то лукавый, то кричащий, то шепчущий, этот звук вводил мальчика в исступление. Этот звук был хоть чем, кроме того, что действительно хотел услышать Ганс.

– Сынок, ты будешь играть на скрипке? – спросила бесшумно подошедшая сзади женщина, заставив Ганса вздрогнуть от неожиданности.

Широко распахнув глаза, блещущие твердостью и уверенностью, мальчик кивнул головой.

====== Глава 2. ======

Несколько часов Гансу хватило, чтобы выучить, как пишутся и читаются ноты. Теперь целые дни он проводил в компании своей новой подруги. Её голос заставлял сердце биться чаще, а мысли и чувства – вспыхивать все с новой и новой силой. Юное, неокрепшее сердце ещё не отдавало отчета в поступках, но душа, бойкая, пышущая юностью, душа рвалась куда-то вперед, к неизведанному и новому миру музыки.

Каждую мелодию, случайно услышанную от слуг или в городе, мальчик старался тут же начертать на бумаге, чтобы не забыть ни одной детали.

Стирая нежные пальцы в кровь о жесткие струны, мальчик не замечал боли, ведь его вело одно лишь желание – желание сыграть то, что внутри. Размышляя часами о том, как следовало бы сыграть ту или иную мелодию, Ганс находил десятки, а то и сотни разных оттенков одного и того же чувства. Вот, например, какая бывает любовь? Страстная, пылкая, горячая, даже жгучая, или нежная, кроткая, добродушная, молчаливая или кричащая, строгая, трепетная или даже истощающая… Забывая себя, он повторял каждый такт, каждую ноту множество раз, чтобы добиться идеального звучания. В молчаливой задумчивости, он проводил не менее восьми часов в сутки, пытаясь сыграть музыку именно такой, какой слышала её душа.

Но детская неопытность давала о себе знать. Ганс не всегда мог сказать, каким чувством пропитана музыка. Ему просто ещё не были знакомы ненависть и отчаяние, опустошенность или всепоглощающая грусть. Но все изменилось в один день.

Прошло несколько лет. Была осень. Летние звуки, которые навсегда отпечатались в памяти мальчика в тот самый год, когда он впервые взял в руки скрипку, сменились шумом ветра, заставляющего ветви деревьев жестоко хлестать оконные стекла, симфониями дождевых капель, настойчиво стучащих по старой крыше дома. Стрекотание кузнечиков за открытым окном умолкло, да и ставни теперь всегда были закрыты. Вместо шуршащих быстрых шагов прислуги, теперь слышны были тяжелые гулкие шаги доктора и надрывный хриплый кашель.

По вечерам, когда дневная суета утихала, и никто уже не сновал по дому туда сюда, Ганс сам подкладывал побольше дров в камин в спальне матери, приносил скрипку и начинал играть. Женщина, в последнюю неделю совсем не поднимающаяся с кровати, с каким-то особым трепетом слушала, как играет сын, изредка исправляя его или подсказывая, как следовало бы правильнее играть.

Ганс играл для матери так, как не играл ни для кого. Скрипка пела, плакала и страдала в его руках, как страдала его душа при виде угасающей на глазах женщины.