Доктор Смирнов улыбнулся.

Шнурки на его грубых армейских ботинках были завязаны бантиком. Несмотря на автомат, доктор выглядел абсолютно гражданским человеком. Сидящий рядом Глыбов смотрелся типичным богачом, выехавшим на сафари: от новенького камуфляжа пахло свежим текстилем. Правда, с оружием Глыбов обращался почти так же ловко, как Муса.

А Муса – он был в своей тарелке. Скалился и наслаждался. Автомат поглаживал, как любимого верного пса. Но, улыбаясь и балагуря, Муса, единственный из всех пятерых, не забывал внимательно поглядывать по сторонам. Сидел, прочно уперевшись ногами и спиной, и не убирал большого пальца с предохранителя.

Вкатились в деревню. Эту дорогу Савелий не знал. Приезжая за водой, они огибали селение по задам, а сейчас медленно продвигались по центральной улице. Гоша сбавил ход, чтобы не задавить курицу или собаку. Возле жилищ маячили закутанные в мех и тряпье женские фигуры. Женщины – широкобедрые, низкорослые – смотрели равнодушно, часто зевали. Некрасивые, с мелкими кривыми зубами и неправильными подбородками: либо тяжеловесными, либо, наоборот, скошенными назад. Стариков не было видно. Старики, знал Савелий, лежат по домам, помирают. Старики здесь не доживали и до сорока пяти. Против местных стариков Савелий, сам разменявший полвека, смотрелся юнцом.

Обиталища дикарей представляли собой нелепые постиндустриальные хибары: наполовину шалаши, наполовину норы. Однако зажиточные семейства квартировали в избенках, крытых кусками полиэтилена, сгнившими листами фанеры, соломой и досками. Бегали куры, кошки и грязные голые дети с криво завязанными пупками. Меж хибар над кучами отбросов и нечистот суетились мухи. По словам Гоши, сельцо считалось богатым, а местное племя – мощным и влиятельным; территория его простиралась на несколько сотен квадратных километров. Местные практиковали и охоту, и земледелие, били зайца, лося и волка, растили капусту, репу и морковь. Носили шкуры, жили самодостаточно. Но все же главными ценностями тут считались предметы, оставшиеся от старых времен. Ближняя и дальняя округа неустанно прочесывалась. Заброшенные в середине прошлого столетия села и городишки, пустые, сгнившие, заросшие бурьяном здания представляли для дикарей великий интерес – там искали и находили истлевшую обувь, осколки стекол, ржавые чайники, куски проволоки. Все это необычайно ценилось, разбиралось по кирпичам, по кускам и пристраивалось в хозяйстве.

Вождь племени, как полагается всякому вождю, обитал во дворце. Чтобы сложить дворец, по близлежащим деревням было разобрано несколько старых срубов, иные венцы тащили, может быть, за много верст; бревна сильно отличались цветом и размером.

Выпрыгнув из вездехода, Глыбов огляделся и заметил:

– Бедно живут. Год назад я летал в Ростовскую область – там дикари побогаче. У тех лошади, свиньи, вигвамы из металлочерепицы. А эти совсем дремучие. Вымрут скоро.

– Не вымрут, – тихо возразил Смирнов. – Есть секретная директива правительства. Дикарей не трогать, беречь, вступать в контакт.

– Вступим, – бодро произнес Муса и перехватил автомат.

– Не размахивайте оружием, – посоветовал Гоша. – Не поймут.

Вокруг шумел лес, полноценный, дремучий, и делегатов мгновенно атаковали разнообразные летающие твари, главным образом комары. Прилетели и жуки, и пчелы – полюбопытствовать, – и даже проплыл мимо лица Савелия паучок, оседлавший нить серебристой паутины.

– Чего ждем? – спросил Глыбов.

– Приглашения, – ответил Гоша. – Как пригласят – пойдем. Все вместе. Нас должно быть много. Так принято. Кроме того, я их боюсь. Без скоропала к ним лучше не соваться.

– Без чего? – спросил Смирнов.

– Скоропал – так они называют автомат. Один местный предлагал мне за скоропал пятьдесят кур. Целое состояние.

– Их нельзя вооружать, – покачал головой Муса. – Им даже ножей нельзя давать. А ты таскаешь им ножи.

– Не таскаю, – спокойно поправил Гоша, – а меняю. На медовуху. Их медовуха чистая, как слеза, а от твоей московской водки голова болит. Предупреждаю: переговоры веду я один. Если заговорит кто-то, кроме меня, вождь сочтет это за оскорбление. Савелий, ты несешь подарки.

– Есть, – отозвался Савелий.

Он был рад, что его взяли. Гоша Деготь специально настоял на кандидатуре Савелия. Савелий каждую неделю бывал в деревне, местные к нему привыкли.

– Если делегация будет состоять сплошь из незнакомцев, вождь может сразу всех прогнать, – сказал Гоша.

И ему никто не возразил.

К тому же новые таблетки действительно помогли Савелию. И не только ему. Уже неделю среди врачей и волонтеров царило оживление. Заговорили о решительном прорыве, о приостановке процесса расчеловечивания. Савелий готов был радоваться вместе со всеми, но ему мешали головные боли и сильнейшая депрессия.

Тем временем Муса открыл заднюю дверь вездехода и вывел сонную, осунувшуюся Илону.

Два дня назад Савелий увидел ее выходящей из вертолета – и не удивился. Не стал подходить и здороваться. Не потому, что боялся вопросов жены. Здесь никто никогда не подходил и не здоровался, если видел московских знакомых в группе вновь прибывших. Здесь каждый подвел черту под прошлой жизнью, прополол свою память. Прежние связи, отношения, прежние страстишки – все высыхало, увядало, все выдиралось с корнем. И новички понимали это с первых минут. Столичные бизнесмены, чиновники, звезды кино и шоу-бизнеса, успешные люди, самые-самые – вели себя тихо, с ужасом оглядывались и без гонора расселялись по домикам.