– Опа, – вдруг тихо произнес Муса. – А вот и они.

Глыбов вздрогнул.

– Только не вертите головами, – сквозь зубы прошептал Муса. – Двое справа, один слева, остальные у нас за спиной. Ты бы, Гоша, им крикнул, чтоб показались. Дай понять, что мы их видим.

– Эй! – позвал Гоша. – Митяй! Федяй! Доброго дня!

Ничего не произошло.

– А почему – «Митяй»? – спросил Глыбов, перехватывая автомат. – Старый вождь тоже вроде был Митяй?

– Ну да, – ответил Гоша. – Тот Митяй старый, а этот – Митяй молодой.

– Стало быть, Дмитрий Дмитриевич, – пробормотал Смирнов. – Вот, я их вижу. Выходят.

Свита молодого Митяя состояла из семи молодцев, совсем юных, безбородых. Все широкоплечие и мускулистые, но мышцы их, конечно, ничего общего не имели с мускулатурой спортсменов-атлетов, никаких рельефных бугров, никакой красоты – грубые жилы под темной кожей, мощные зады, жировые запасы возле талии. Двое сжимали в руках антикварные ружья с грубо обтесанными самодельными прикладами, остальные были вооружены мощными копьями либо помахивали суковатыми дубинами.

Предводитель – парняга лет семнадцати, поперек себя шире – оглядел камуфлированных переговорщиков и заулыбался. Грудь предводителя пересекал шрам, несколько передних зубов отсутствовали, но глаза были красивые, васильковые. Отчаянные. Интересный мальчишка, подумал Савелий. До краев переполнен дерзостью. Двигается мощно, дышит носом. Славянская круглая рожа, щеки в шелковистом пуху, и просвечивает румянец. Трепещет мясо ноздрей. В цивилизованной Москве такой парень давно бы шел по кривой дорожке, примкнул к «друзьям», валил бы ночами стебли, смеясь и наслаждаясь жизнью.

– А где Федяй? – спросил Гоша.

– Чего тебе Федяй? – небрежно спросил предводитель. – Чего Федяй, если тута сам Митяй? Говори, чего тебе до меня.

– Дело.

– Ну.

– Землю твою хотим. От оврага до поля.

– Ишь ты. – Митяй оглянулся на своих бравых спутников. – Землю.

– За это даем… – Гоша поднял руку и стал загибать пальцы, – восемь ножей, пять топоров, одну бердану и пять раз по десять больших мер повидла. Вдобавок – бабу.

– Баба – это да, – степенно произнес молодой и бросил быстрый взгляд на Илону. – У батяни был?

– Был, – ответил Гоша. – Батяня твой не дал землю. Прогнал.

– Вишь как, – презрительно произнес молодой Митяй и оперся на палицу. – Впервой ты к батяне пошел, а уж потом ко мне. Это худо. Дурак ты. Надо было впервой ко мне, а я уж с батяней – сам… Эх, дурак.

– Прости, – сокрушенно повинился Гоша.

Дикарь покачал головой:

– Батяня, он – да… Он – это.

– А ты?

– А я, – строго сказал молодой и опять посмотрел на своих полуголых соратников, – сам на сам.

Соратники приняли горделивые позы.

– Знаю, – сказал Гоша. – Овраг – твой?

– Мой.

– А поле?

– Считай, мое.

– Дай землю. Меж полем и оврагом.

Дикарь с сожалением покачал головой:

– Не. Нельзя. Не дам. Землю не дам. Она моя. По ей хожу только я. И еще – Белый Лось. А тебе – никак нельзя.

– Она твоя и есть, – ответил Гоша. – Но мы сядем на ей и будем свое делать. Смекни, брат, сколь оно хорошо. Тебе бердану. Тебе бабу. Тебе патроны, ножи, повидло. А нам – землю.

Дикарь улыбнулся и оглядел Илону. Потом винтовку. И в том и в другом случае его глаза блестели одинаково сильно.

– Бердана, – сказал он, – оно, да… И баба тоже.

Он вдруг сделал неуловимое движение и в долю мига переместился на несколько метров вперед. Указал пальцем на Смирнова. Доктор попятился, но тут же выяснилось, что юного дикаря интересует не сам доктор, а висящий на его груди автомат.

– Скоропал, – твердо произнес дикарь. – И бердана. И баба. Пять раз по десять больших мер повидла. Пять туесов патронов. Два раза по десять ножей.

– Больно шибко, – возразил Гоша.

– Ага, – весело согласился молодой Митяй и посмотрел на соратников. Те заулыбались.

– Скоропал не дам, – твердо сказал Гоша.

Митяй пожал плечами:

– Скоропала нет – земли тоже нет.

– Не могу.

– Стало быть, и я не могу.

Гоша помолчал и сунул руки в карманы.

– Что ж. До завтрева, Митяй. Завтра опять будем говорить.

– Слышь, – остановил его молодой вождь. – А две бабы?

– Две нету. Есть одна.

– Эх, – добродушно вздохнул дикарь. – Врешь. В твоей деревне четыре раза по десять баб. Все белые, все медом пахнут. Нехудые бабы.

Гоша усмехнулся: