Гермиона смотрела на нее во все глаза, ловя каждое слово и напряженно замерев.

– Все же, как я ни боялась Темного Лорда – а я боялась его с самого начала, – говорила Гиневра, – но это ощущение, когда моей силы словно нет… поначалу оно мне очень нравилось, – она криво усмехнулась. – Я себе в этом никогда не отдавала отчет, но мне кажется, что именно из-за этого краткого мига ощущения своей нормальности я поначалу уважала его. Представляешь?

Гермиона ничего на это не ответила, но и не почувствовала отвращения, какого, кажется, боялась и ожидала с ее стороны Гиневра. Горько усмехнувшись и потерев лоб, ее мать продолжила:

– Не будь я так восхищена Северусом и его друзьями и, возможно, я стала бы фанатичкой. Я была бы благодарна Темному Лорду безгранично, я бы его боготворила. Но, к счастью, Северуса я встретила раньше, – она опустила глаза и отложила амулет, затем подытожила: – Вот такая я жалкая.

Гермиона отрицательно помотала головой.

– Не жалкая, – с укоризной ответила она.

Гиневра опять горько усмехнулась, но Гермиона не позволила ей заговорить:

– Ты не должна постоянно заниматься самоедством. Это сводит с ума. И не имеет значения, когда твои близкие воспринимают тебя такой, какая ты есть.

Гиневра посмотрела на нее.

– Ты должна быть счастливой, – требовательно добавила Гермиона. – Ради Северуса.

Гиневра отвела взгляд, хмыкнула, продолжая чему-то грустно улыбаться.

– Я все упустила, – наконец, вымолвила она глухим надломленным голосом. – Родить ребенка и не видеть его первых шагов, не слышать его первых слов, не провожать впервые в Хогвартс…

Гермиона бы покривила душой, если бы сказала, что ей тоже жаль, что у них всего этого не было. Все-таки Джин Грейнджер была для нее лучшей мамой, любимой мамой. Она не была сиротой и никогда, ни разу в жизни не чувствовала себя чужим ребенком. Поэтому она сказала другие, но честные слова:

– Если проклятье разрушено, ты могла бы еще родить ребенка. Жизнь волшебницы длиннее, чем у маглов, и молодость тоже. Ты могла бы родить мальчика.

Гиневра вскинула на нее глаза – она казалась изумленной и даже застигнутой врасплох. Должно быть, она ни о чем таком и не помышляла.

В этот миг дверь приоткрылась, и в комнату вошел Северус с флаконом зелья и мисочкой в руках. Гермиона с трудом сдержала смех: щенок скользил за ним по полу, уцепившись зубами за полу длинной черной мантии. Северус при этом оставался непоколебимо суров.

Сделав все необходимые приготовления, он уколол Гиневре палец и стряхнул капельку в зелье. Все трое напряженно уставились в миску, ожидая, когда зелье поменяет цвет. И действительно – оно из почти черного окрасилось в тот же грязно-белый оттенок, что и у Гермионы когда-то. Гиневра испустила взволнованный вздох, вскочив в постели и не отрывая глаз от зелья, словно ожидая, что сейчас оно снова станет черным. Гермиона тоже испытала облегчение, хотя и была практически уверена в результате. Ее накрыла волна торжества. Проклятье снято! И теперь еще есть надежда, что род ее отца не прервется!

– Это точно? Зелье… оно не испортилось? – дрожащим голосом произнесла Гиневра.

– Сомнений быть не может, – задумчиво протянул Северус и, наконец, оторвал взгляд от зелья. Через мгновение он повернулся к Гермионе и, впившись в нее черными глазами, бросил: – Любопытно.

– Да! Это прекрасно! – живо отозвалась она, ничуть не смутившись под его взглядом. Ее вдруг развеселила своим бесстыдством мысль, что способ разрушить проклятье оказался таким приятным. Точнее, ее развеселило знание того, что для Северуса эта мысль останется тайной. Такое предположить он бы не смог. Да и вообще, ее мысли теперь всегда под надежным замком – его нельзя открыть, только взломать. Это обстоятельство переполнило ее радостью нашкодившего котенка, и Гермиона в избытке чувств крепко обняла Гиневру.

– Вот все и закончилось, – прошептала она.

Гиневра крепко сжала ее в ответ, и они почти одновременно посмотрели на Северуса. Он сидел на краю кровати с напряженным и несколько скованным видом. Гермиона и Гиневра заговорщически переглянулись и расплылись в улыбках.

– Что? – спросил Северус, явно почуяв недоброе.

– Ну-ка иди сюда, – потребовала Гиневра, и, не успел суровый зельевар понять, в чем дело, как они с Гермионой схватили его за плечи и втянули в общее объятие.

– Что за выдумки, – пропыхтел Северус, страшно смутившись, стараясь скрыть свое смущение и злясь на то, что это ему не удается, отчего Гермионе и Гиневре становилось только веселее. Они и не думали отпускать отчаянно сражающегося с ними Снейпа, хохоча над его попытками сохранить свою степенность и напыщенность. Малыш-спаниель, наконец, каким-то образом взобрался на постель и с воодушевлением принялся лизаться.

– Ну, все, – Северус вывернулся из женских объятий и, схватив щенка за шкирку, поднес к лицу и сурово процедил: – Нельзя залезать на кровать.