– Закончите диктовать – зайдите ко мне, – зазвал меня как-то вечером в свой кабинет Шамиль Николаевич, перехватив по пути в машбюро, куда я направлялся с ворохом бумаг. Думал, все, привет, сейчас выдаст по первое число за мои похождения по этажам и вообще выставит вон. Разговор, однако, неожиданно получился по душам. Мелик-Пашаев выяснил некоторые детали моей биографии, расспросил, чем я занимаюсь на основной работе.

– Михаил, – он впервые назвал меня по имени, – мы все довольны вами, видим у вас и желание, и старание, и в спорте вы разбираетесь хорошо, но вам надо, наконец, определиться, нельзя же все время носиться туда-сюда.

Точь-в-точь слова Володкина и Светланова, только те еще в шутку добавляли, почти по Гоголю: мы тебя породили (втянули в эту авантюру), мы тебя и добьем.

Сам я уже созрел. Свой долг перед Родиной выполнил. Положенный срок после учебы в институте с лихвой отработал. Если от кого и мог схлопотать по ушам, так лишь от деда, но он рано умер. Их, руководство наркомата вооружения – а дед был заместителем наркома, а позже замминистра, – арестовали в канун войны, и нескольких месяцев тюрьмы, пока не выпустили, оказалось достаточно, чтобы навсегда лишиться богатырского волжского здоровья. Николай Сванидзе в одной из своих тематических передач о Великой Отечественной войне упомянул о таком эпизоде: кто-то нашептал вождю, что, мол, винтовка Мосина, которой была вооружена армия, устарела, изжила себя, ее надо снять с производства, заменить на самозарядный карабин Симонова. Чуть было так и не произошло, что могло обернуться катастрофой. СКС Симонова значительно сложнее по конструкции и в эксплуатации и требовал немало времени для освоения, а его не было, вспомните, какими выдались для нас первые месяцы войны. Да и надежность карабина в боевых условиях нужно было еще доказать. Дед был в числе тех, кто внушил Сталину о поспешности подобного решения, винтовку Мосина отстояли. Дед похоронен на Новодевичьем кладбище, очередная годовщина его смерти застала меня как раз в Евпатории, в «чернобыльском» санатории. Нарушив жесткие инструкции, я выпил стопку водки в его память.

Я уже созрел написать заявление об увольнении, но меня сдерживало обязательство перед нашим генеральным конструктором. Узнав о моих «проделках» вне КБ, он поручил вместе с еще одним сотрудником попробовать написать историю нашего предприятия. Пока для служебного пользования, а там видно будет, не вечен же гриф секретности, снимут когда-нибудь. Рассказать было о чем, предприятие звучит, одно из ведущих в оборонной отрасли, на вооружении армии практически все, что разработано и реализовано в опытных образцах.

Нужный материал подбирался с трудом, собирался по крупицам, но и накопленного оказалось достаточно, чтобы написать первую часть и приступить к следующей. Я готов был продолжить работу, но тут масла в огонь окончательного решения об уходе подлила… радиостанция «Юность». Она предложила сделать передачу о рядовом коллективе физкультуры, откуда-то сверху поступила вводная уделить этому повышенное внимание. Я согласился – популярная молодежная радиостанция, засветиться на ней очень почетно и престижно.

У нашего подмосковного филиала был хороший спортивный коллектив, и я решил рассказать о нем. Что началось, когда передача прозвучала в эфире. Я где-то ошибся в цифири, то ли уменьшил, то ли увеличил число занимающихся, а самая большая претензия – в числе главных организаторов (а он им действительно был) назвал человека, на котором висел партийный выговор. Меня затаскали по разным начальникам, комитетам и собраниям, всюду требовали объяснений. Спасибо Сергею Яковлеву, председателю профкома.

– Где-нибудь раньше упоминалось о нашем предприятии? А тут вся страна услышала. Вместо того чтобы поблагодарить человека, мы его облаиваем. Откуда ему было знать про этот злополучный выговор?

Я был реабилитирован, но все, с меня хватит – и на стол начальника моего отдела легло заявление об увольнении. Он вытаращил на меня глаза, полные злости и удивления. Скажу откровенно: мне было жаль расставаться с коллективом. Я уже прочно освоился в нем, работал на персональных заданиях. Полный контакт сложился у меня с рабочим классом. Какие умельцы у нас работали, свои «левши». Толя Лесс, отец и сын Горбуновы… Они в своем деле были настоящими художниками. Я приходил в цех и наблюдал с восхищением, как из стальной болванки руками этих мастеров рождались сложнейшие металлические конфигурации. Ювелирная работа! Вот так с бесформенной каменной глыбой обращаются скульпторы, отсекая все лишнее, пока на свет не появится подлинное произведение искусства.

Возбужденный после проводов, я возвращался домой и припоминал пушкинские строки: «Оковы тяжкие падут, темницы рухнут – и свобода вас примет радостно у входа…» Насчет оков и темниц это – даже образно – не в моей ситуации, а вот не окажется ли состояние – делай, что хочешь, ты на вольных хлебах – обманчивым, по известной присказке, пуще неволи?..

Год наступал олимпийский; впервые объявившаяся в эфире программа «Время» настойчиво напоминала об этом в числе других важных событий. Прыжки в ХХI век Боба Бимона и Роберта Фосбери, восхищение Натальей Кучинской, которую вся Мексика называла «невестой Мехико», и многое другое были впереди. Иновещание, словно акула, заглатывало в свою пасть все подряд, только давай. Всем хотелось держать руку на пульсе. В спортредакции меня включили в одну из двух бригад, которые раскручивали олимпийскую тему. Это была отличная школа, и я пребывал на седьмом небе, когда на летучке Шамиль Николаевич похвалил мой очерк о Валентине Манкине. Редко улыбавшийся Борис Губин похлопал по плечу: вот видишь…

Если бы в прямом смысле увидеть. Обозначение авторства в эфире занимало секунды и мгновенно улетучивалось в пространство. А так хотелось лицезреть свою подпись, пусть даже под заметкой в три строки. Володкин перебрался в журнал «Советская женщина» и предложил посотрудничать. Я назвал две темы, далекие от спорта, обе медицинские – о лазере для лечения глаз и кардиостимуляторе для борьбы с сердечной аритмией. Они мне были знакомы, поскольку разработкой обоих ноу-хау, по нынешнему выражению, тоже занимались ребята с нашего предприятия. Для достоверности напросился на обе операции. Если «приклейка» сетчатки точечными импульсами лазера особых эмоций кроме интереса не вызвала, то операция в Первой Градской потребовала, замечу вам, обуздания нервов и преодоления страха.