Шрифт:
— Есть.
— Вот и тащи.
Леночка не торопясь, догрызла левую куриную ногу, вытерла щеки, нос, локти и уши салфеткой и пошла в детскую. Через полминуты она пришла обратно с книгой. Книгу перехватила Серафима Сергеевна. Она торжественно надела очки и громко прочитала:
— Денис Иванович Фонвизин. «Недоросль».
— М-да, — сказал папа Вася. — Вот тебе и «Не хочу учиться, а хочу жениться».
Все внимательно смотрели в свои тарелки.
У меня в голове вертелось что-то на манер садистских стишков: «Маленький карлик замуж хотел…»
Дальше стишок не сочинялся. Квартальный финансовый отчет — тоже.
Шуба от Сократа
Один профессор Московского университета (Царство ему Небесное, хороший был человек: поставил мне пятерку по античной литературе) всю жизнь преподавал древнегреческий язык. А в Грецию попал только в старости. Приехал профессор в Афины, вышел на Синтагму (это по-тамошнему Площадь Конституции) и давай с греками говорить по-древнегречески: как, дескать, живете? а помните, мол, как там у вашего Гомера в «Илиаде»?.. и т. п.
Он, конечно, смутно догадывался, что за две с половиной тысячи лет кое-что в Греции изменилось, но не ожидал, что настолько. И был, кстати, прав. Честно говоря, мало что изменилось в Греции за две с половиной тысячи лет.
И всё же. Вообразите для сравнения: подходит к вам на Тверском бульваре этакий шотландец в клетчатой миди и вежливо говорит: «Сори. Не лепо ли ны бяшетъ, братие, начати старыми словесы трудных повестий о пълку Игореве, Игоря Святъславлича! О’кей?»
Что вы ему ответите? «Йес, паки и паки…»? Или: «Ибо понеже житие мое…»? Ни черта вы ему путного не ответите. Греки профессору тоже ничего не ответили. Пожали плечами и пошли лопать свои цацики.
Так вот «житие мое», пса смердящего, сложилось так, что я древнегреческий язык всё-таки учил. Немного, но — учил. И диалоги Платона читал, и этого… как его… Плутарха, и Аристотеля, и Гомера проходил и всяких там Софоклов… Даже кое-что затвердил из греческого. «Какос», например, как сейчас помню, значит плохой. А «калос» — наоборот — хороший. Ну и так далее.
Это было в университете.
А потом, во времена тотального перестроечного какоса, в подпольном видеопрокате пошла «Греческая смоковница». Помните? Фильм вообще-то — наикакосейший. Если честно, я саму эту Дуньку со всеми её (сомнительного, кстати, качества) архитектурными излишествами как-то и не разглядел, настолько был увлечен пейзажами: небом, морем, скалами. Всё хотелось этой наглой голяшке крикнуть: «Брысь, шалава, не загораживай мне своим распутным сидалищем божественного заката на мысе Сунион!»
А потом ещё, помню, посмотрел «Царя Эдипа» Пазолини. Боже ж ты мой! Вот она — Греция! Прекрасная, рыжевато-красная каменистая степь под васильковым, звенящим от зноя небом. А по степи носится невидимый, но очень решительный Эдип со своим комплексом. Хочу в Грецию.
Да, Эдип Эдипом, но в Афины мы с супругой впервые поехали совсем недавно. За шубой. Ей, разумеется, а не мне. Я не граф и не пахан, шуб не ношу. Я ношу китайские хунвейбинские пуховики и турецкие комиссарские кожанки. Но про Турцию с Китаем как-нибудь потом. Дам надо вперёд пропускать.
Я очень люблю Афины. Несмотря на то, что Афины — это гигантская сковородка, на которой всё лето жарят что-то типа старых покрышек. На солярке. Афины находятся в низине. Края низины — горы Эгалеос и Гимет. Очень красивые, настоящие греческие горы, особенно если смотреть на них со снижающего самолета, а не из сковородочного сизовато-голубого смога.
В июле-августе в Афинах дышится так, как будто взатяжку куришь «Беломор» в стоградусной сауне.
Если подниматься куда-нибудь вверх, к небу (а в Греции, если идешь вверх, хоть по лестнице из полуподвального сортира, — всё равно идешь к небу), например, если подниматься к Акрополю или шагать по узеньким улочкам Плаки, жара такая же, только уже без «Беломора».
Хорошо доползти до Парфенона. Сидеть, потеть, как от тройного аспирина, смотреть на колышущиеся алые маки, растущие прямо из щелей в мраморе. Вокруг звучит самурайская речь. Хочется рецины и сувлаков. Громко ржёт какой-то надувной американец. Пот течет по позвоночнику прямёхонько в шорты. Вот она, Эллада.
В самих Афинах, конечно, жарковато. Но бывает и хуже.
Каир — это стапятидесятиградусная парилка, приделанная к выхлопной трубе КамАЗа.
Бангкок — русская баня, в которой доброжелательные малорослые косые банщики поддают помоями и жарят рыбу прямо на полк;. Вариантов много. Афинский — не самый страшный. В Афинах жить всё-таки можно, даже летом.
Отель у нас был хороший. Где-то недалеко от «Омонии», Площади Согласия. В первое же утро, когда мы спустились к рисепшену, к нам подошел симпатичный грек, очень похожий на коренного крымского татарина и спросил на чистейшем русском языке с едва уловимыми вахтанговскими модуляциями, какие были у Симонова в «Принцессе Турандот»:
— Вам насчет шубки?
— Ну… — ответил я.
Трудно, очень трудно, читатель, описать это наше «ну». Да вы, небось, и сами его слышали. Такое «ну» обычно говорила шпана с Мазутного проезда, улицы моего детства. «Ну» произносится так.