Шрифт:
Свобода — это, наверное, главное ощущение, которое испытываешь в Таиланде. Я, помню, испытал его в полной мере, когда во время одной из командировок в Бангкок с компанией коллег-журналистов ехал в тук-туке и пил вино из горла.
А водила тук-тука, старик с баклажанной кожей, мужественно вел свой тук-тук по страшным бангкокским пробкам и пел что-то своё сугубо тайское.
Всеми своими 20 согласными, 24 гласными и 5 тонами. О родном Муанг-Тае. И мы тоже пели, как могли. Про «нас не догонят». Было это лет семь назад.
А в прошлом году я опять должен был лететь в Муанг-Тай. По делам. Вместе с Мишей.
Сначала мы прилетели в Бангкок, в местный университет. Был сезон муссонов. И с неба, как из жемчужного сита, сеял мелкий теплый дождь, качая какие-то горячечные, тревожные орхидеи.
Золотые женственные будды в гулких монастырских дворах под дождем жарко потели золотом и блаженно улыбались, как одалиски в хаммаме.
Беззубо жамкала, обсасывая днища хрупких лодок, тяжелая малахитовая вода в каналах Бангкока.
Ночами в сладком соевом смоге Бангкок рычал, как огромный неоновый тигр. И сердце мое, помню, стучало, как раскаленный орех. И было как-то по-подростковому жутко и радостно.
Когда мы покончили с делами в университете, мы на несколько дней слетали на остров Пхукет. И не просто так. Дело в том, что Миша еще в Москве однажды неожиданно спросил меня:
— Слушай, а хочешь попробовать стать буддой?
— Ничего себе вопросик…
— Я тебя спрашиваю: хочешь?
— Ну, предположим, хочу.
— Сделаем, — сказал Миша с интонацией Крамарова из фильма «Иван Васильевич меняет профессию». И поведал следующее. Слушайте.
На острове Пхукет, в Андаманском море, есть бухта Пханг-Нга. В бухте Пханг-Нга есть морской тоннель. Надо заехать в этот тоннель и ровно «за восемь вздохов до заката» очутиться в гроте Тхам-Лот.
Восемь — потому что в буддизме есть «Великий Восьмеричный Путь к Нирване».
Если ровно на твоем восьмом вздохе, вернее — выдохе, солнце коснется моря, непременно на восьмом, твоя жизнь закончится нирваной и ты станешь буддой. Не прямо сейчас, конечно. А в глубокой счастливой старости.
Вот такие мистические дела.
Мы плыли по бухте Пханг-Нга на моторной лодке, от которой оставался шлейф, похожий на плавленое стекло. Журчание воды напоминало далекий детский смех.
Ветер пах прохладным замшелым камнем, и казалось, что ветер — зеленый. Море постоянно меняло цвет: оно было то чернильное, то аквамариновое, то нефритовое.
Возле тоннеля Миша заглушил мотор и перешел на весла и шест.
В тоннеле было оглушительно тихо. Вопросительные всхлипывания воды только подчеркивали эту тишину. Блики воды на сводах — откуда-то из детства. Или из прошлой жизни.
Мы начинаем вплывать в грот Тхам-Лот. Предзакатный воздух плотнеет, сгущается, приобретает васильковый оттенок.
Мы заворачиваем за крайнюю скалу грота и видим золотой шар солнца. Это именно золотой шар. Вот он: литой, с искрящимися шероховатостями. Кажется, что его можно потрогать рукой.
— Начинай дышать, — говорит Миша.
Я глубоко вдыхаю и выдыхаю. Раз, два, три…
Начинает приятно кружиться голова.
Я делаю восьмой вдох и восьмой выдох. Мне кажется, что у меня темнеет в глазах. Но — это солнце касается моря и тут же, как по волшебству, мгновенно превращается из золотого в кроваво-красное.
Миша смеется:
— Успел?
— Кажется, да.
— Буддой, значит, будешь…
Значит, буду. А скорее всего нет. Потому что все это, конечно же, всего лишь красивая туристическая сказка. Но разве в этом дело?
Главное — что солнце можно было потрогать рукой. И что вода была — как детский смех. И что тревожно качались под дождем орхидеи. И с блаженных муссоных будд стекало золото. И так сладко пелось и пилось в тук-туке.
Разве не так?
Писатель из Пука
Посвящается Петеру из Мюнхена
Меня пригласили в Мюнхен прочитать несколько лекций. В местном «Литературном Доме». Я приехал. На неделю. С женой. Все-таки Мюнхен, Бавария.
По-немецки я не говорю. Но первая же услышанная мною на улицах Мюнхена фраза была мною понята. Мало того — она была немецкой до мозга костей.
На переходе моя супруга решила по доброй московской привычке перейти улицу на красный свет. Машин не было. Миловидная немецкая бабушка, чем-то неуловимо похожая на дедушку, строго и назидательно сказала: