— А теперь эти двуногие идиоты доводят тебя своими водными лыжами. Я ведь знаю, как ты ненавидишь, когда запускают водные лыжи. Ты, бедняга, прячешься вместе со своей мучачей под самой глубокой корягой. И вы лежите там, бедные, одинокие Коко, пока у этих защитников енотов не кончится бензин в их дурацких моторных лодках. Да, нелегкая у тебя жизнь, амиго… Но ты не обижайся на них, не надо. Они много не понимают, все эти янки, макаронники, фашисты и лягушатники. Даже текилы толком не могут выпить. Одни только русские пьют, как нормальные мачо. А остальные…

Я гордо шмыгнул носом за агавой.

— Остальные пьют, как будто это не текила, а морская вода с песком. Ты не держи на них зла, Коко. И не вздумай кого-нибудь из них сгоряча слопать. Американцы, там, немцы — они все, я думаю, невкусные, это тебе не жирненькие еноты и не парная свинина. А таких, как Влади, есть просто грех. Добрых людей есть нельзя, Коко. Так что приплывай завтра к семи в отель, и пусть эти дураки тебя снимают, тычут в тебя прутьями и суют свои грязные ноги в твою чистую Лагуну. Они заплатили, ничего не попишешь… Ты входишь в стоимость их отдыха, Коко. И я тоже вхожу. А в полдевятого приплывай сюда. Завтра завезут свежую баранину. Знаешь, как весело ты похрустишь бараньими косточками, малыш?.. Ай, как похрустишь! Ну, давай, примем с тобой по последней, что называется, отдавим зелёной ящерице кончик хвоста — и спать.

Рики допил остатки текилы, Коко закусил остатками мяса.

— Будь здоров! Адьос, Коко! Передавай привет своей мучаче. — сказал Рики и поплёлся к дороге. Я по-прежнему сидел за агавой. Рики прошёл, пошатываясь, мимо меня, и бормоча что-то вроде «Ай, Флорес, Флорес, старый я коньо…» — и зашагал по дороге в сторону Канкуна. Я обернулся на Лагуну — полено исчезло. Я пошёл в отель. В противоположную от Канкуна сторону.

Ещё неделю я отдыхал в отеле. Купался, загорал. Смотрел пирамиды майя. Встречался и болтал в баре с Рики. Ясно, что я делал вид, будто ничего не знаю про его свидания с крокодилом. Дружба Рики с Коко — их личное дело. Причём здесь я?

В последний вечер я попрощался с Коко в отеле. В семь ноль-ноль. В восемь ноль-ноль простился с Рики. Который донёс мой чемодан да такси и категорически отказался взять на чай. И слегка прослезился. Ведь Херреры рядом не было. А я — хотя бы чуть-чуть, но всё-таки мачо. В полночь я уже летел на восток через никем не разгаданную бездну океана — к себе домой, в Россию, тоже никем не разгаданную бездну, в которой, я надеюсь, больше никогда не будет никаких торнадо, как завещал нас славный Рики.

Думаю, Коко и сейчас живёт в Большой Лагуне. Наверное, они продолжают встречаться с Рики. Надеюсь, Коко с его мучачей подарили миру маленьких симпатичных кокодрилитос, которые — к дождю. Надеюсь, Херрера всё-таки простила Рики его историю с Флорес и больше не позорит Рики при всех мачо в канкунской кантине.

И жалко, что нельзя выйти в семь ноль-ноль на берег моего Чертановского пруда и увидеть там Коко. И жаль, что никак нельзя пожать Коко его добрую лапу. Потому что если ты попытаешься это сделать — Коко тебя скушает, как последнего енота. Потому что на то он и настоящий Коко, чтобы кушать мясо. А ты на то и настоящий мачо, чтобы не быть глупым коньо.

Помните, как в старом добром новогоднем фильме? «Каждый год, 31 декабря, мы с друзьями ходим в баню…» Поход в баню мистически переходит в авиаперелет. Авиаперелет — в судьбу. Так вот, мы делаем это всё без бани. То есть каждый год, в конце декабря, мы с друзьями садимся в самолет и летим в Хургаду. Традиция у нас такая. Не надо никого сдавать в багаж вместе с вениками, есть заливную рыбу без хрена, прыгать, как зайчик, на морозе, чтоб не описаться, неэротично валяться на полу с Ипполитом, ждать, чтоб «тепленькая пошла»… Нет, здесь тепленькая идет всегда. Даже горяченькая.

В Хургаду мы прилетаем, как к себе домой. Все здесь свое, родное: бунгало, верблюды, море, песок, дохлые медузы, морские ёжики… Хорошо!

И каждый год в Хургаде мы встречаем нашего доброго знакомого — Максима Максимыча, замечательного человека, о котором просто грех не рассказать.

Когда я познакомился с Максим Максимычем, и Максим Максимыч сказал, что его зовут Максим Максимыч, я вздрогнул.

Передо мной сидел натуральный лермонтовский Максим Максимыч из «Героя нашего времени». Пожилой, седой, загорелый, бывалый, спокойный, мудрый. Не буду тратить времени на портрет. Перечитайте Лермонтова, не пожалеете.

Дело было, как я уже сказал, в Хургаде. Это сейчас Хургада — что-то вроде Судака или Алупки. А тогда туристическая эйфория только разгоралась. Я был в Египте в первый раз. Арабский мир казался совершенно марсианским: минареты, похожие на НЛО, вопли муэдзина — словно голос наших космических братьев по разуму, верблюды с их доисторической конфигурацией и совершенно вселенским спокойствием, абсолютно наркотическая музыка. И — Максим Максимыч. С его женой Пелагеей Ананьевной, добрейшей женщиной, очень любящей выпечку. С Максим Максимычем они вместе прожили уже сорок лет. Она звала его «Максимыч ты мой», а он её — Пелагеюшкой.