– Вспомнил, Геза? Вчера ты не знал, кто это! – Анри со смехом выбирается из-за стола, пыхтя сигарой, плывет ко мне. – Как мы беспомощны без наших насекомых! Вчера, пока наши умельцы ковали твою новую блошку, я, безнадежный романтик, решил уговорить тебя. И получил тушеные овощи в морду! Все-таки голый человек – беспомощное создание, правда?

Весь вчерашний разговор за столом всплывает в моем мозгу словно светящийся шар, переливаясь, разворачивается великолепным пейзажем с дальними, манящими горизонтами. Все детали пейзажа, слова Анри, его мысли и сообщения светятся и поют ясностью и мощью нового, зовущего. Только сейчас я понимаю всю грандиозность грядущей революции. Образ молекулярной машины, этого чуда, переливается, сияет всеми цветами радуги. Это волшебная гусеница с совершенным мозгом и сильным телом. Она ползет, раздвигая время и пространство. Она вползает в сияющее будущее. Революция!

– Она уже началась! – обнимает меня Анри. – Квинтета больше нет, наша служба безопасности сменила старую. Шершни помогли. С поварами работают. С нами уже сорок один шеф-повар.

– Это круто!

– Это очень круто, Геза! Но будет – гораздо больше.

Мы обнимаемся. Я счастлив, что участвую в этом великом деле. Все прекрасно, мощно и ярко! И Анри, мощный слон Анри, как он велик, как умен! Я обожаю его мозг, умное лицо, проницательные слоновьи глаза, могучие длани, цвет костюма, запах его огромного тела, его бодрого козла с голубой розой в зубах. Мы совершим с Анри великие дела.

– Это точно. Вчера я не успел рассказать тебе главного. Художественная литература – дело хорошее, но свет клином на ней не сошелся. Пора Кухне обратиться и к священным книгам.

– Ты хочешь готовить на Библии?

– Безусловно. Но начать надо с более древних текстов.

Он подходит к стене, прикладывает ладонь к матовому квадрату. Квадрат вспыхивает. Раздается мягкий звук, стена раздвигается. Мы входим в небольшую комнату. Она, как и кабинет, вырублена в скале. Потолок светится голубовато-белым. Здесь прохладно. Здесь прекрасно. Здесь тоже пахнет будущим. Все, чего касается длань Анри с козлом и голубой розой, начинает пахнуть будущим. Этот запах заставляет мою кровь бурлить еще сильнее. Анри выдвигает из стены плоский, широкий стеклянный ящик. В нем лежит древний фолиант.

– Когда Александр Македонский сокрушил империю Ахеменидов, ему досталась главная святыня зороастрийцев – двенадцать тысяч воловьих шкур, на которых жидким золотом была записана священная книга “Авеста”. Он приказал что-то из нее перевести на греческий, а саму книгу бросить в море. Но зороастрийские жрецы помнили ее наизусть и снова записали текст на авестийском диалекте. Вот она. Когда закончим с Рабле, сделаем “Авесту”. Печь под нее уже проектируют голландцы. Это будет абсолютный хит Кухни. Представь, Париж, открытие элитного ресторана “Авеста”, а вместе с ним и всей сети в других столицах мира. Джентльмены в смокингах, дамы в бриллиантах и живородящих соболях. Вся архаическая мощь персидской кухни. Древняя музыка. Пламя печей. Благовония. Пылают золотые письмена, варится ягнятина в молоке, тушатся смоквы в меду. И ты, Геза, – управляющий мировой сети ресторанов “Авеста”: Париж, Нью-Йорк, Лондон, Шарлоттенбург, Будапешт, Новгород, Пекин.

– Это… великолепно!

– Да, это будет великолепно, если все сделать правильно… Кстати, вот твой походный кейс. Возвращаю в целости и сохранности. Он будет тебе дорог как память о прошлом.

Он выдвигает из стены еще один большой прозрачный ящик. Там лежат оружие, мой кейс, белый ранец. Мой поварской кейс! Сейчас он мне кажется вещью из другой жизни. Открываю его: аккуратно сложенный халат, колпак, перчатки, эскалибур, четки, шары Баодин для перекатывания в руке, шапочка из живородящего ферросиликона, именуемая “блошиным снотворным”. Если мозговая блоха зависла или чудит, можно надеть шапочку и усыпить блоху на время.

Дверь кабинета Анри открывается и входит… тот самый великолепный африканец, что поцеловал меня в туалете аэропорта.

– Мортен, дружище! – Анри направляется к нему.

Они нежно целуются, обнимаются, переговариваются вполголоса. Это красиво – высокий, прекрасно сложенный африканец в сером и широкий, как облако, Анри в желтом. Они подходят к барной стойке, Анри начинает готовить Мортену коктейль. Мортен замечает меня в хранилище, поднимает руку, белозубо улыбается:

– Привет, Геза!

– Привет!

– Извини, что пришлось поцеловать тебя.

– Это лучше, чем ударить, Мортен.

Мы смеемся.

– Геза, я смешаю порцию и для тебя. Присоединяйся к нам! – говорит Анри, щурясь на сильном солнце. – Мортен только что прилетел.

– Потрясающая погода! – улыбается африканец.

– Знаешь, Геза, о чем меня спросил Мортен, когда началась наша стройка на Манараге?

– Анри, ну не надо… – укоризненно посмеивается Мортен.

– “Нельзя ли просто поставить здесь обычную типографию, чтобы она печатала книги, а не возиться с этой дорогущей машиной?” Как тебе?

Мы все смеемся.

Сквозь широкие окна с голубого неба солнечный свет потоком проливается на Анри. Он весь залит солнечным светом, его широкое смеющееся лицо источает свет. Этот свет согревает меня сильнее Солнца. Это свет будущего. Нашего. И моего. Перевожу взгляд на свой открытый кейс. Какой старый, затхлый, нежилой дом! Гроб, полный тлена! Он обречен лишь на гниение и распад. Он распадется на рой атомов. Мне смешно. Я смеюсь. Беру убогую ферросиликоновую черную шапочку. Знак моего страха перед самим собой. Знак беспомощности. Знак убожества. Знак потерянного времени. Смеясь, натягиваю ее себе на голову.