Он бросался ножами, чашами, тяжелыми медными тарелками и серебряными кубками, рвал со стен гобелены, топтал ногами ковер, заливался яростными слезами, до крови растерзав губы и разбив кулаки о стол.

Она знала, что он делает это напоказ, ради представления, спектакля, но легче от этого не становилось.

На двадцатой минуте, когда Эмили уже начала сбиваться со счета, Мальсибер замер с поднятым в руке золотым кувшином, крепко сжал губы и медленно повернул голову к Эмили.

Он улыбался, и кровь размазалась у него по лицу. Он ждал, когда она не выдержит, но Эмили молчала, и не было ничего, что заставило бы ее заговорить. По крайней мере, сегодня.

Мальсибер усмехнулся, отбросил в сторону кувшин и облизал губы.

— Ты держишься неплохо. Даже заводишь меня, — он сложил руки на груди. — Но ты не первая и даже не десятая в этом подвале. Здесь побывало много крепких малышек, и каждая из них рано или поздно ломалась. Рано или поздно, Паркер, я получу твою душу. Просто верь мне, это может быть даже приятно.

*

Малфой-мэнор

Элизе было плохо. Очень.

Она видела призраков рядом с собой, слышала их тихие тоскливые голоса, вой и плач, чувствовала, как кто-то касается ее рук осторожными ледяными прикосновениями, смеется и рыдает над ухом и тянет ее, постоянно тянет ее куда-то…

Элизе было жарко, и ей хотелось разбежаться прямо по длинному мраморному коридору и прыгнуть в ледяное озеро под ее балконом. А потом ей становилось холодно, и через мгновение она находила себя возле туалетного столика с разожженной свечой, над которой дрожала ее рука, и по комнате плыл сладкий запах паленой кожи…

Она сходила с ума.

Ее тело сходило с ума.

Голоса в голове сходили с ума.

И мать… Она приходила все чаще, садилась рядом на широкой разобранной постели, брала ее руку в свои теплые мягкие ладони и нежно водила пальцем по выступающим жилкам.

В один из таких диких, переполненных отчаянием и безумием вечеров, Элиза поняла, что готова пить чертово зелье вместо обеда и ужина, только бы видеть маму чаще.

Смотреть, как та улыбается своими аккуратными губами; как собираются морщинки на ее лице вокруг глаз, губ и на лбу, стоит ей лишь тепло подмигнуть дочери; любоваться ее ссутулившейся, состаренной фигуркой, закутанной в любимую серую шаль…

Мама угасла так быстро и умерла так нелепо, что Элиза запомнила лишь эту идиотскую серую шаль, в которую она кутала плечи, когда ее вновь и вновь настигал озноб.

Элиза попрощалась с ней перед отъездом в Хогвартс, тщательно делая вид, что верит словам отца о скором выздоровлении мамы. Она улыбалась ей и улыбалась, пока у нее не начинали неметь губы и скулы, рассказывала веселые истории про школу задорным голосом, в большинстве своем выдуманные, и упорно смотрела в сторону, когда в глазах матери проскальзывали теплые растроганные слезинки.

Когда Элиза стояла на перроне перед пыхтящим лакированным ярко-алым Хогвартс-Экспрессом, она знала, что больше не увидит свою мать.

Она хотела остаться, даже заикнулась об этом отцу, но он так лживо и широко улыбнулся, замахал руками и начал уверять ее, что беспокоиться не о чем, что Элиза проглотила последующие слова и лишь молча кивнула. Она жаждала быть с мамой до конца, она хотела держать ее за руку, только бы она улыбалась до последней минуты, только бы не уходила в одиночестве, но понимала, какое это для той испытание — из последних сил делать вид, что все хорошо.

Может быть, она бы и призналась Элизе честно, но отец ей не позволил. Он не хотел расстраивать дочь.

Письмо пришло всего лишь через неделю после начала занятий.

«Эрмина… все».

И больше ничего. Ни соболезнований, ни утешающих слов, ни просьб приехать домой.

Одна жалкая строчка, в которой даже не было слова «мама», лишь скупое и такое чужое имя, которая мать ненавидела и просила называть ее просто Эри.

— Все будет хорошо, клубочек, — тихо сказала мама, пожимая ладонь Элизы. — Веришь?

Она казалась рассыпчатой, готовой распасться на песчинки в свете редких свечей, удерживаемая здесь лишь одним сознанием Элизы.

— Я поправлюсь, веришь, клубочек?

«Не верю, мама».

— Конечно, мама…

В комнату постучали, и призрак Эрмины, улыбнувшись как-то неловко и испуганно, растаял в сумраке комнаты.

— Элиза? — приглушенный голос Эрики раздался с другой стороны двери. — Тебе пришло письмо от какого-то… — она пошуршала конвертом. — …Питера. Твоя сова билась в окно целый час, но ты ее не пустила, и она прилетела ко мне, так что… — Эрика постояла под дверью, надеясь хоть на какую-то реакцию. — Все хорошо, Лиз?.. Впрочем, ладно… я оставлю под дверью. Не забудь, дорогая.