– Считайте, что вы задержаны, гражданин Семиручко! – сообщил ему Недобежкин и переступил порог архива. – Пройдёмте, сейчас найдёте нам всё необходимое.

– Я ничего не сделал! – взвизгнул председатель сельсовета, топая туда, куда тащил его Сидоров. – За что меня-то задерживать?? Я понимаю, Гойденко, или там… ещё кого… Но меня-то за что??

Да, у Недобежкина не было ни единого нормального повода для того, чтобы задержать этого «чертёнка» хоть бы на час. Однако милицейский начальник решил казаться умным.

– А за подпил моста! – выпалил он, чтобы хоть что-то сказать, а по реакции Семиручки догадался, что попал пальцем в небо.

Семиручко весь скукожился, сморщился, как засохший помидор и посерел, как плесень. Ноги председателя вмиг ослабели и подкосились, глазки выкруглились, челюсть отпала. Он даже на ногах больше не мог стоять, и, для удержания его в вертикальном положении к Сидорову присоединился Самохвалов.

– Ага, значит, ты подпилил, хорошо! – одобрил «чистосердечное» милицейский начальник.

– Я! Я! Я! – запищал Семиручко, сделавшись похожим на перекормленную мышь. – Я! Не сам! Не сам! Я! Не хотел! Они! Заставили-и-и-и меня-я-я-я! – заревел председатель белугой. – Пилу! Пилу я спрятал в кабинете под столо-о-о-ом! Клавдия Макаровна! Это она!

– Клавдия Макаровна тебя заставила подпилить мост? – не поверил Недобежкин. – Усадите-ка его туда! – милицейский начальник заметил среди заполненных бумагами полок один стул и решил занять его телесами Семиручки.

Сидоров и Самохвалов оттащили тяжёлого толстячка в тот угол, к стулу, и освободились, наконец, от ноши. Пётр Иванович поставил на единственный здесь столик подсвечник Клавдии Макаровны, а Синицын зажёг единственный фонарик.

– Так значит, Клавдия Макаровна? – продолжил нелёгкий для председателя разговор милицейский начальник, морщась от запахов мышей и плесени, что вились здесь в сыром, спёртом воздухе.

– Да! – подтвердил Семиручко, дёрнувшись на стуле. – Она! Она пришла, и начала пистолетом у меня перед носом размахивать и выть, как зомби: «Пилииииии! Пилииииии!». Ну, мне больше ничего не оставалось, я подумал, что она меня застрелит и закопает! Вы же знаете, – председатель посмотрел на Серёгина. – Как у нас пропадают председатели? Один за другим, один за другим! Мрут, как мухи! А Клавдия Макаровна при всех председателях тут хвостом вертела! Тут одно слово «НЕТ» – и уже нет тебя, вы понимаете?

– Врёт! – заметил Ежонков, подавив смешок.

Да, действительно, что-то тут не вяжется. Что значит «хвостом вертела»? Кто? Клавдия Макаровна? Эта дородная, дотошная и пожилая консерваторша – и вдруг – «хвостом вертела»?? Нет, Семиручко нашёл явно неудачный объект для спихивания «собак».

– Хватит! – разъярился Недобежкин и хватил кулаком по первой попавшейся полке, сбросив целую кипу сырых листов. – Или правда, или срок на полную катушку за двойное покушение на сотрудников милиции!

– Аааа… – затрясся Семиручко, медленно сползая со стула. – Не губите! Я выдам вам всё про Потапова… И скажу по секрету: он тоже с ними завязан! И вообще, я думаю, что это Потапов там гвоздь программы! Когда дом у Потапова сгорел – он переселился в новый дом. А оттуда, из нового дома он вышел уже одним из них!

– Из «НИХ» – это из кого? – уточнил милицейский начальник.

– Из чертей! – загадочным шёпотом ответил Семиручко. – У Потапова дом сгорел в том же году, когда умер Гопников. А когда умер Гопников, так и чёрт распоясался!

– Ага, – кивнул Недобежкин. – Ну что ж, идите, ищите документы на Потапова. Только смотрите!

Семиручко был доволен тем, что его никто не держит и над ним никто не нависает. Он вспорхнул со стула с проворностью пингвина и потащился к подгнившей полке с табличкой «П».

Документов на Потапова отыскалось не так уж много – каких-то три пожелтевших бумажки с нелёгкой судьбою, что отразилась в их подтёкших записях, загнутых, размочаленных уголках и серых точечках плесени. В одной бумажке говорилось, что Потапов Гаврила Семёнович построил двухэтажный дом в восемьдесят девятом году, и этому дому был присвоен номер пять. Вторая бумажка повествовала о пожаре в пятом доме, из-за чего тот полностью сгорел. Седьмого апреля две тысячи пятого года «терем» Потапова загорелся при «невыясненных обстоятельствах», а когда, наконец, нарисовалась пожарная бригада – от него остались лишь чёрные головешки и зола. Третья бумажка отражала переселение Потапова из пятого дома в шестой, «доныне пустующий». Шестой номер носила эта «чёртова» изба со странным вторым входом, где Пётр Иванович ухитрился увидеть результат «Густых облаков». Да, в девяносто девятом Потапов жил в доме по соседству, а в заброшенном шестом… проказил чёрт.

– Вот – ещё! – это Семиручко выкопал где-то и шваркнул на стол около подсвечника пухлый и пыльный фолиант – старый журнал регистраций, куда когда-то заносились все свадьбы, разводы, приезды, уезды, смерти и рождения.

Председатель проворно раскрыл этот пропахший клопами увесистый «талмуд» и среди сотен тысяч других фамилий отыскал Потапова. Потапов родился тут же, в Лягушах, и за свою жизнь ни разу не покидал родную деревню. Жены у него тоже не водилось… В общем, Гаврила Семёнович Потапов был тем одиноким, малозаметным человеком, которого можно просто так стереть, «списать» и заменить кем-то другим. Вот они и заменили – Мэлмэном. А ведь Серёгин с Недобежкиным так и не узнали до конца, кем был этот загадочный лысый бандит, который без проблем перемахнул двухметровый забор…