Вожатые дождались, пока она скроется в палатке, переглянулись, Витальтолич сильно нахмурился и сказал нам:

– Пять минут. Через пять минут чтобы все по палаткам и костер погашен, Вафин ответственный.

– А че я-то сразу, – возмутился я, но вожатые уже сдернули во тьму.

– Ты просто чаю много пьешь, – объяснил Вован.

Я замахнулся, все заржали.

– Что за гогот среди ночи? – спросил Валерик, проявившийся точно в том месте, с которого канули в темноту Витальтолич с Мариной Михайловной. – Спать пора, пошли по-бырому.

– Ну Валерий Николаевич, нам Светлана Дмитриевна разрешила еще пять минут, – заныли девчонки.

Я показал им страшную рожу, чтобы не вздумали звать его посидеть, а то скучно. Но они тоже не дурные, хотя Валерик девок не щемил и вообще старался быть любезным. Впрочем, он, наверное, не присоединился бы к нам, даже если бы позвали. Валерик деловито спросил:

– Марину Михайловну не видели, случайно?

– А вы их не встретили? – удивился Серый. – Они ж как раз туда ушли.

Он махнул в сторону Валерика. Валерик уточнил:

– Они?

– Ну да, с Витальтоличем. Вот только что.

Валерик кивнул и исчез.

– Бедняжка, – протянула Ленка, а Наташка шлепнула ее по башке.

Валерик так и не нашел Витальтолича с Мариной Михайловной. А они потом полночи не могли найти Валерика. Кто-то из туристов сказал, что вроде крепкий парень в тельнике спрашивал, где тут ночью понырять можно, ему сказали, чтобы дурью не маялся и шел спать, а он засмеялся и ушел. Витальтолич обегал всю бухту, облазил скалы и плавал под луной, пока Марина Михайловна звала Валерика жалобным голосом, – это я даже сквозь сон и тонкие брезентовые стены слышал. Светлана Дмитриевна услышала тем более, встала, всыпала обоим – и после этого поиски могли развернуться по-настоящему, даже меня почти успели разбудить, но тут к палаткам вышел совершенно сухой и злой, как никогда, Валерик. Тут вроде начался малопонятный мне негромкий скандал, но Светлана Дмитриевна быстренько разогнала всех по палаткам, и чем все кончилось, мы так и не узнали.

Наутро вожатые были невыспавшимися и страшно вежливыми, но к завтраку пришли в себя – и все стало хорошо. Отлично стало.

Это были два лучших дня в моей жизни. Я опять сгорел, сорвал голос, наколотил синяк на бедре кромкой зеленого чайника с водой, который тащил вместо термоса, – все пили на ходу из подржавленной крышки, как из пиалы, – и стер себе плавками все на свете. И все равно – это были лучшие дни в моей жизни.

Потом пошли другие дни.

Линейки и дискотеки проходили на площади перед входом в школу; за левым дальним углом площади, если смотреть с крыльца, стояла умывалка, подальше – душ, а за душем ревел салажонок. В смысле, не всегда ревел, а именно сейчас, когда я приковылял ополоснуться и тальком намазаться, пока нет никого.

Салажонок, видимо, руководствовался похожими соображениями. Новая смена только подъехала, все носятся по коридорам с охапками белья, врываются в чужие палаты и орут. А тут место тихое, спокойное – кто ж средь бела дня и добровольно в душ попрется. Можно посидеть и порыдать. Самозабвенно так. С длинным тонким писком.

Салажонок, конечно, был совершенно незнакомый. Мелкий, класса из второго или третьего, кожа белая, стрижка инкубаторская – под машинку, и прямая челка почти до бровей. Светлая рубашка с длинным рукавом, старые школьные штаны, загашенные и в мелком пухе, – ну, это понятно, из плацкарта чистым не выберешься, даже если на пять минут присел, а пацан почти сутки ехал. Доехал, осмотрелся: место незнакомое, школа старая, все раздраженные, бегают туда-сюда и прикрикивают. А мама далеко. Ну и пошел рыдать. Все логично.

– Первый раз из дома уехал? – спросил я.

Салажонок вздрогнул, перестал скулить и отвернулся, вытирая глаза. Я деловито объяснил:

– Первый раз всегда тяжело. Мне вон шесть лет было, когда в лагерь услали. Ревел дня два. А потом вспомнить не мог, чего ревел. А там лагерь так себе был, не то что этот.

Салажонок вскинул мокрые глаза, хотел спросить, а что этот, но не решился. Я сказал:

– Здесь свобода. И купаемся, считай, каждый день. И вожатые нормальные – ну, у вас точно нормальные. Соревнования всякие, дискотеки, экскурсии.

Лицо у салажонка опять скривилось. Я сообразил, что дискотеки с соревнованиями не слишком его увлекают, возраст не тот, и поспешно добавил:

– Там автомат можно потрогать, настоящий, и пулемет. И еще в подземельях полазить, где партизаны были. Это в Аджимушкае, в Керчи. Настоящие такие пещеры, там темно всегда и куча ходов, лабиринт прямо. Так что от своих не отставай, не выйдешь никогда. Ну или партизаном станешь. Еще на Малую Землю возят, в Новороссийске. Знаешь Малую Землю?

Салажонок мотнул головой.