Их звали Оксана и Айгуль, и они оказались тоже какими-то чемпионками из четвертого отряда – Светлана Дмитриевна сказала это под рев и хлопки, умолкавшие с большой неохотой: каждый номер был как будто плотинкой, которая втыкалась в ручей аплодисментов, и они копились, набухали, окружали, подтапливали номер – почти все смотрели на сцену с глупой улыбкой и приведя ладони в полную боевую готовность. Едва номер завершался, плотина рушилась и накрывалась слоем восторженного шума.

Генка пародировал Пал Саныча, Валерика и Светлану Дмитриевну – и это был вообще ржач дикий даже для тех, кто не успел еще с ними толком познакомиться. Зрители гоготали, вертели головами и толкали друг друга, показывая на спародированного товарища. Но его легко было узнать без указки, особенно Валерика, который недобро кивал в такт Генкиной речи про «Смотрим на пальцы, считаем, сколько их: рряз. Двва-а». Пал Саныч пытался смотреть спокойно, но пару раз нечаянно задрал брови и наклонил голову как раз тогда, когда Генка это изобразил, – и площадь легла. Получилось просто кривое зеркало, словно костлявый рыжий Пал Саныч раздвоился и его двойник шутки ради стал вдвое короче, в полтора раза толще и надел черный парик, но остался Пал Санычем, который все делал, двигался и говорил точно как рыжий образец.

Светлана Дмитриевна хохотала так, что выпала из-за кулисы, то есть стойки с простыней, за которой пряталась. Генка повернулся к ней и холодно отчитал с совершенно Светландмитриевниной интонацией, так что она замахала на него руками, задыхаясь и вытирая слезы, потом не выдержала и умчалась в здание, чуть не воткнувшись в косяк, и вернулась уже под конец концерта, со смытой косметикой, и губы у нее время от времени слегка взрывались.

Я думал, после этого сил радоваться ни у кого не осталось, но нет – бурно встретили и русско-татарско-украинский танец пятого отряда, и сценку «Сшейте мне костюм», которую классно сыграли Серый с Вованом. Вован, правда, слишком орал, но Серый был четкий, я валялся.

А потом я встал и восторженно заорал, и все заорали, потому что на сцену вышел Витальтолич. Он оделся по-руссконародному: чьи-то широкие штаны, заправленные в скатанные болотные сапоги, белая рубаха, перепоясанная алым кушаком, и плоская фуражка с воткнутой над козырьком бумажной гвоздичкой. Не обращая внимания на крики и аплодисменты, очень важный и серьезный Витальтолич сел на стул, взял прислоненную к столу гитару, бросил длинный красивый проигрыш – мы опять взревели – и вдарил русскую плясовую.

Из-за правой стойки выплыла Марина Михайловна в сарафане телевизионно-эстрадного вида, будто снятом с солистки ансамбля «Березка», – как только поместилась, не в сарафан, конечно, а за стойку, – и, пританцовывая, обошла Витальтолича. Подол крутился вокруг ног и взлетал, открывая геометрически правильные какие-то коленки и длинные загорелые бедра. Я эти колени и бедра видел, наверное, тысячу раз за смену: и на пляже, да и по лагерю Марина Михайловна постоянно в шортах рассекала. Видел – и не замечал особо. А теперь так особенно заметил, что смутился и даже малость разозлился на Марину Михайловну – чего она перед посторонними людьми сверкает-то всем на свете. Ладно хоть трусов не видно. Опа, видно.

Я с трудом отвел глаза – прямо на каких-то первоотрядников, которые восторженно пялились на сцену. Я ближайшему чуть в торец не вписал, честное слово, но потом сообразил, что, по уму, надо всему лагерю вписывать, а я не в форме. Салажата хихикали и глядели искоса, пацаны постарше зырили, отвалив челюсть, девчонки шушукались, одна, высокая, почти как Марина Михайловна, смотрела не отрываясь. Еще одна, с блестящей черной челкой, перехватила мой взгляд и улыбнулась, как знакомому. Я поспешно отвернулся к вожатым и воспитателям – они смотрели строго и внимательно, Игоревна поджав губы, только Пал Саныч глаза опустил.

Витальтолич вычурно перешел с перебора на «ум-ца», и Марина Михайловна звонко запела «Ой ты море мое, море, море Фанагорское», припадая к нему, порывисто приседая на колени – и тут же вытягиваясь в струнку. Витальтолич держал каменное лицо, но камень заметно порозовел – возможно, от солнца. Свой куплет, про то, что наш отряд в воде не тонет, потому что молодец, он спел глуховато и сурово. Все хохотали, народ расслабился, даже Игоревна вернула губы на место, а Марина Михайловна все вилась вокруг Витальтолича, касаясь то кудрей, то плеч, и голосом Толкуновой умоляла в синем море искупаться и ракушки собирать.

Я опять натолкнулся на внимательный взгляд из-под блестящей челки, неловко кивнул и принялся изучать закат, напряженно соображая, чего она уставилась – разбитую губу не видела никогда, что ли. Ничего не сообразил, потому что боролся с желанием нормально эту девчонку рассмотреть, ну и зыркнуть на нее построже, чтобы не глазела, – но понимал, что опять натолкнусь на спокойный внимательный взгляд и выйдет глупо. Пока я так терзался, гитара подбила хоровой уже куплет – его вроде все вожатые и половина публики спела, – потом уже совсем все-все заревели и захлопали, и Петрович, нещадно фоня, заголосил в динамиках:

– А тепер-р-рь! У дружины «Юный литейщик»! Первая! Дис-ко-тека-а!

И понеслась.

Витальтолич с Мариной Михайловной домурлыкали и смылись из-под окон, пока Валерик не набежал. Фонарь чуть покачивался, болтая неровной кисеей, за которой лежала черная ночь, съевшая деревья, станицу и море. Они спали – и ночь, и море, все. Тихо вокруг было – только фонарь поскрипывал и не в такт ему скрипели цикады. Ну и Вован подхрапывал, конечно. Единственный из всего отряда. Хотя должен был оказаться единственным неспящим. Меня ведь еще грозился разбудить.