— Хорошо, — процедил Кремень. — Вернемся наверх и начнем осмотр сначала.

Это было больше, чем я могла выдержать. Я взглянула на наручные часы и увидела, что уже полшестого вечера.

— Капитан, а нельзя нам вернуться завтра? Мы устали.

— Доктор, завтра мы будем проходить второй круг Чистилища в Равенне. Как вы не понимаете, что в эту самую минуту в каком-то уголке земли может происходить очередная кража Честного Древа? Даже здесь, в Риме! Нет, мы не остановимся и отдыхать тоже не будем.

— Наверняка это не имеет никакого значения, — вдруг заявил профессор, к которому снова вернулись нервное заикание и манера теребить очки, — но я видел там что-то странное. — И он указал на одну из боковых часовен справа.

— Что там, профессор?

— На полу написано слово… Даже скорее оно выбито в камне.

— Что за слово?

— Его трудно разобрать, потому что надпись очень стерта, но, по-моему, там написано «Vom».

— «Vom»?

— Смотрим, — решил Кремень и встал на ноги.

В левом внутреннем углу часовни, в самом центре огромной прямоугольной каменной плиты, уложенной под прямым углом к стенам, действительно можно было прочитать слово «VOM».

— Что значит «Vom»? — спросил Кремень.

Я собиралась ответить, но тут вдруг послышался сухой щелчок, и пол закачался, словно началось сильное землетрясение. Я вскрикнула и камнем упала на плиту, погружавшуюся в глубины земли, яростно раскачиваясь из стороны в стороны. Однако в память мне врезалась одна значимая деталь: за мгновение до щелчка мой нос очень отчетливо ощутил характерный едкий запах пота и грязи отца Бонуомо, который явно находился где-то совсем поблизости.

Из-за паники я не могла думать, а только отчаянно пыталась ухватиться за колеблющийся пол, чтобы не упасть в пустоту. Я потеряла фонарик и сумку, но чья-то железная рука держала меня за запястье, помогая мне приникнуть к камню всем телом.

Так мы спускались долгое время, хотя, конечно, может быть, мне показалось вечностью то, что длилось всего несколько минут, и наконец проклятая плита коснулась земли и остановилась. Никто из нас не шевельнулся. Кроме собственного, я слышала только тяжелое дыхание Фарага и капитана. Мои руки и ноги были точно резиновые, будто они никогда не смогут снова меня держать; меня всю с головы до ног трясло от неудержимой дрожи, и я чувствовала, как сердце рвется у меня из груди, а к горлу подкатывает рвота. Я помню, что осознала, что сквозь закрытые веки мне слепит глаза свет фонарика. Наверное, мы были похожи на трех лягушек, пластом лежащих на лотке у сумасшедшего ученого.

— Нет… мы не… не выполнили все, как надо… — послышался голос Фарага.

— Интересно, о чем вы говорите, профессор? — очень тихо спросил Кремень, словно у него не было сил говорить.

— «…мы поднимались в трещине породы, — процитировал профессор, хватая ртом воздух, — где та и эта двигалась стена, как набегают, чтоб отхлынуть, воды. Мой вождь сказал: «Здесь выучка нужна, чтоб угадать, какая в самом деле окажется надежней сторона».

— Проклятый Данте Алигьери… — чуть не падая в обморок, прошептала я.

Мои спутники встали, и еще державшая меня железная рука разжала хватку. Только тогда я поняла, что это был Фараг, который встал передо мной и робко протянул мне ту же руку, предлагая джентльменскую помощь, чтобы встать.

— Где мы, черт побери? — ругнулся Кремень.

— Прочтите десятую песнь «Чистилища» и узнаете, — пробормотала я, с учащенным пульсом поднимаясь на все еще дрожащие ноги. Тут пахло гнилью и мхом в одинаковой пропорции.

Длинный ряд факелов, прикрепленных к стене железными скобами, освещал это место, казавшееся старой канализационной трубой: канал со сточными водами, на одном из берегов которого мы стояли. Этот берег (или, может, я должна назвать его уступом?) от края, нависавшего над еще струившейся черной и грязной водой, до стены был «в три роста шириной» и точно соответствовал размеру плиты, на которой мы спустились. И, разумеется, сколько хватал глаз, и вправо, и влево тянулся один и тот же монотонный сводчатый туннель.

— Кажется, я знаю, что это за место, — проговорил капитан, решительным жестом забрасывая рюкзак на плечо. Фараг отряхивал с куртки пыль и грязь. — Весьма вероятно, что мы в каком-то ответвлении Великой клоаки.

— Великой клоаки? Но… она еще существует?

— Профессор, римляне ничего не делали наполовину, и когда речь шла об инженерных сооружениях, им не было равных. Акведуки и каналы были для них как раскрытая книга.

— На самом деле во многих европейских городах до сих пор используется римская система канализации, — вставила я. Я только что обнаружила разбросанные повсюду вокруг остатки моей сумки. Фонарик разбился.

— Но… Великая клоака!

— Только так можно было поднять Рим, — объяснила я. — Вся местность, где находился римский Форум, была болотистой, и ее пришлось осушить. Сооружение клоаки началось в VI веке до нашей эры по приказу царя этрусков Тарквиния Древнего. Потом, само собой, она расширялась, пока не достигла колоссальных размеров, и бесперебойно работала во времена Империи.

— А место, где мы находимся, без сомнения, является второстепенным ответвлением, — заявил Глаузер-Рёйст, — которым ставрофилахи пользуются для проведения испытания гордыни для желающих к ним присоединиться.