Вдругъ Ульрихъ ущипнулъ его за носъ, и лишь тогда Роландсенъ вышелъ изъ себя. Вытянувъ руку впередъ, онъ схватилъ врага за куртку. Но это былъ промахъ: разорвавъ ее, онъ выпустилъ Ульриха; разв можно было удержать его за куртку? Онъ сдлалъ нсколько прыжковъ вслдъ врагу, скрежеща и обнажая зубы. Тутъ, наконецъ, и вышло кое-что изъ всего этого.

Когда Ульрихъ попробовалъ нанести ему ударъ по затылку, Роландсенъ сразу узналъ спеціальность своего противника. Но Роландсенъ въ свою очередь былъ мастеромъ и спеціалистомъ въ размашистомъ, тяжеломъ плоскомъ удар всей ладонью по челюсти; ударъ сворачивалъ челюсть на сторону. Послдствіемъ такого удара являлось страшное головокруженіе, такъ что и нельзя было устоять на ногахъ. Ничего не сломаешь при этомъ, и крови нтъ, разв немного въ носу и во рту. Посл такого удара, нкоторое время человкъ не въ состояніи двинуться съ мста.

Вотъ такой ударъ вдругъ и поразилъ Ульриха, онъ покатился къ самому краю дороги. Ноги ослабли, подкосились подъ нимъ, какъ у мертвеца, и головокруженіе оглушило его. Роландсенъ же, хорошо усвоившій языкъ этихъ забіякъ, крикнулъ: "Ну, теперь слдующій!" Онъ длалъ видъ, что ему страшно весело, словно ничего не зная о томъ, что и его рубашка разорвана у ворота.

Но "слдующими" явились товарищи Ульриха, которые оба теперь присмирли, смутились и уже не держались за бока отъ хохота.

"Ахъ, вы, — дтки!" крикнулъ имъ Роландсенъ. "Я могу раздавить васъ, такъ что только мокренько будетъ."

Фохту удалось вразумить этихъ двухъ чужаковъ, поднять своего товарища и стащить его на бортъ, на нейтральную почву. Роландсену онъ сказалъ: "А васъ я долженъ поблагодарить".

Но когда Роландсенъ увидалъ, что трое чужаковъ вопреки его желанію удаляются внизъ по дорог, то онъ до послдней минуты не переставалъ кричать имъ: "Приходите-ка опять завтра вечеромъ. Разбейте только стекло на станціи въ окн, я ужъ буду знать, что съ вами длать. Прощалыги!"

Какъ всегда, онъ придалъ этому слишкомъ много важности, и, не переставая, болталъ и хвастался. Зрители мало-по-малу стали расходиться по своимъ дламъ. Въ это время вдругъ подходитъ къ Роландсену дама, глядя на него блестящими глазами, и протягиваетъ ему руку. Это была пасторша. Она тоже стояла здсь и видла всю эту сцену.

"Какъ это было хорошо!" сказала она: "Ульрихъ не забудетъ этого."

Она замтила, что рубашка его разорвана. Солнце выжгло у него на ше коричневый обручъ, но подъ нимъ видно было голое блое тло.

Роландсенъ собралъ на груди рубашку и поздоровался. Ему было пріятно, что жена пастора на глазахъ у всхъ такъ внимательна къ нему; укротитель буяновъ теперь могъ пожать и плоды своего торжества. Въ благодарность онъ ршилъ, что нелишне будетъ немного обласкать словами этого ребенка. Кром того, какая она бдная женщина! башмаки, надтые на ней, долго не прослужатъ, и вообще, кажется, не очень-то о ней заботятся.

"Не злоупотребляйте такими глазами", сказалъ онъ.

Это навело краску на ея щеки.

Онъ спросилъ: "Вы врно скучаете здсь по городу?"

"О, нтъ", — возразила она, — "здсь тоже хорошо. Послушайте, не можете ли вы сейчасъ итти со мной и зайти къ намъ?"

Онъ поблагодарилъ: нтъ, ему нельзя. Контора открыта по воскресеньямъ, какъ и по понедльникамъ. "Но я очень вамъ благодаренъ", сказалъ онъ. "Есть одна вещь, въ которой я завидую пастору; это — вы".

"Что?"…

"При полномъ почтеніи къ нему, я поневол и вполн завидую ему."

Такъ, вотъ оно и случилось. Нужно еще поискать, подобнаго Роландсену, когда рчь шла о томъ, чтобы распространить немного радости вокругъ.

"Вы шутникъ!" отвчала она, оправившись.

Роландсенъ, идя домой, разсуждалъ, что онъ во всхъ отношеніяхъ можетъ быть доволенъ сегодняшнимъ днемъ. Въ приподнятомъ и побдоносномъ настроеніи онъ благодарилъ самого себя за то, что юная пасторша такъ часто съ нимъ разговариваетъ: онъ хитеръ, онъ лукавъ. Онъ суметъ отшить юмфру фонъ-Лоосъ, и разорвать вс ея женскія сти. Онъ не сметъ этого сдлать прямо; нтъ, нтъ, но есть и другой путь. Какъ знать, можетъ быть, пасторша и окажетъ ему эту услугу, разъ они стали добрыми друзьями.

Ночью пасторскую чету разбудило пніе. Никогда не переживали они ничего подобнаго; пніе доносилось снизу со двора. Солнце уже озаряло землю, чайки проснулись; было три часа.

"Мн, кажется, кто-то поетъ", крикнулъ пасторъ жен въ ея комнату.

"Это у меня подъ окномъ", отвчала она.

Она прислушивалась. Она прекрасно узнала голосъ этого сумасшедшаго Роландсена, и слышала его гитару тамъ внизу; однако, онъ ужъ черезчуръ дерзокъ: поетъ о своей несравненной возлюбленной, а обращается прямо къ ней. Она горла негодованіемъ.

Пасторъ вышелъ въ комнату и выглянулъ въ окно.

"Это, какъ я вижу, телеграфистъ Роландсонъ", сказалъ онъ нахмурившись. "Онъ недавно получилъ полъбоченка коньяку. Просто срамъ, что длается съ этимъ человкомъ."

Но жена не смогла такъ сурово взглянуть на все это: этотъ славный телеграфистъ могъ драться, какъ крючникъ, а пть какъ божественный юноша; этимъ онъ значительно разнообразилъ ихъ тихую и благонравную безжизненность.

"Это, какъ видно, серенада", сказала она и засмялась.