Бриан спрятал пергаментный свиток так, как это сделала бы женщина, – сунув его за ворот своей туники. Не заметив проницательного, ироничного взгляда Роберта, он встал с кресла.

– Я позову леди Элизу. Моя супруга будет рада видеть вас.

– Я горю нетерпением, – ответил гость. – Мы так давно с ней не виделись.

Это была, скорее, записка.

«Бриану Фитцу, лорду Уоллингфорду, самые нежные приветствия и объятия – от Матильды, вашего друга.

Я послала своего друга, сторонника и брата Роберта Глостерского, дабы ободрить вас и подготовить к моему прибытию. Он везет с собой также письма к одному или двум другим моим сторонникам, но ни одно из них не несет столько тепла, как это. Воровство, которое проявил мой кузен, огорчило и удивило меня, но каковы бы ни были его уловки, я верю, что вы не изменили своего доброго отношения ко мне.

Вы – хорошая пара с вашей юной женой Элизой, о которой я слышала самые добрые отзывы. Но даже в вашем счастливом браке, надеюсь, вы не забыли Матильду, которая была императрицей Германии и могла бы ныне стать королевой Англии, но в любом случае осталась вашим близким другом.

Следите за нами из вашей цитадели, Седой. Паруса уже подняты, и мы лишь ждем прилива.

Я многое бы еще хотела сказать вам, но мне дают знак, что гонцу уже пора уезжать».

Эту записку он будет перечитывать еще много раз.

Не желая огорчать Элизу и боясь, что такое интимное послание укрепит ее ревность, Бриан спрятал свиток среди своих деловых бумаг.

Два дня спустя Элиза, занимаясь проверкой наличия продовольствия в замке и желая знать, сколько они израсходовали муки за последнюю неделю, стала рыться в бумагах мужа в поисках соответствующих записей и нашла это послание. Отложив его в сторону, она продолжала разбирать документы, искоса поглядывая на него. Уловив смысл нескольких слов, она насторожилась и позволила себе прочитать его полностью.

С той минуты Элиза потеряла покой, стала мрачной и неразговорчивой. Бриан терялся в догадках, не решаясь спросить, что случилось, а затем решил: она просто устала от долгого и безвылазного сидения в замке. Это подтолкнуло его к мысли все-таки последовать совету графа Роберта.

Во вторую неделю апреля Бриан Фитц посетил двор короля Стефана в Оксфорде. Новый король нашел своего старого приятеля несколько настороженным и сдержанным. Не требуя больше от Бриана публичной демонстрации преданности, Стефан пригласил разделить радость встречи с другом своего брата епископа Генри. Не щадя своего красноречия, тот рассказал лорду Уоллингфорду о благородстве и бескорыстии Стефана, временно взвалившего на свои плечи тяжелый груз управления государством, и о коварных планах Матильды. Бриан не поверил ни единому его слову, но притворился, что принял все за чистую монету.

К всеобщему облегчению, рана затянулась, но шрам остался.

Март 1137 – июнь 1138

Епископ Генри был влюблен в одну из самых редких красавиц, каждый раз поражавшую его своей естественной грацией, изящной фигурой и царственной походкой. Семейные отношения в среде церковнослужителей в те времена не приветствовались, да и прелестница оставалась равнодушной к возвышенным чувствам брата короля. Но, тем не менее, почти ежедневно епископ, возвращаясь к себе домой, облачался в роскошную тунику и смиренно шел на свидание. Пройдя цветущий сад, он подходил к высокому вольеру и восхищенно смотрел, как его любимица гордо выступает по зеленой лужайке, изредка пощипывая травку.

Ограда была необходима для самки страуса, поскольку она добрых семи футов в высоту, да к тому же обладала довольно скверным характером. Она была единственным существом в Англии, которого Генри слегка побаивался.

Епископа сопровождал тощий, темнокожий мужчина по имени Зенги, к которому Генри относился с неприкрытым уважением на зависть остальным слугам. Что бы этот странный человек ни говорил, епископ с ним всегда соглашался и беспрекословно выполнял все его просьбы, да еще с охотой, без видимых усилий над собой.

Египтянин по рождению, Зенги провел большую часть своей жизни в Нубии, в пустынных землях между Нилом и восточным побережьем Красного моря. Он владел несколькими языками, в том числе европейскими, был мастером-корабелом, но главное – слыл уникальным знатоком животного мира Аравии. Зенги руководил отловом диких зверей для епископа Генри, сопровождал их в Англию, да там и остался. На его попечении находились четыре рыси, выводок красивых, но смертельно ядовитых змей и пара арабских страусов, предмет особой гордости епископа Генри. Однако огромный, с алой кожей самец мало внимания уделял своей красавице подруге. Дайте им время, успокаивал Зенги своего хозяина. Они не сойдутся до весны (правда, он толком и сам не понимал, что такое весна в этой холодной, дождливой стране). Надо проявить терпение, говорил он епископу, и, если Аллаху будет угодно, эта пара еще подарит вам яйцо.

Египтянин немало рассказывал епископу об этих удивительных птицах и сумел рассеять множество нелепых слухов, ходивших среди англичан на их счет. Они вовсе не беспомощны, утверждал Зенги, и могут опередить на короткой дистанции любую гончую собаку, так быстро бегают. Страусы не агрессивны и, как правило, почувствовав опасность, пытаются убежать, но, выведенные из себя преследователем, могут нанести сокрушительные удары своими мускулистыми ногами и мощным широким клювом. И они не прячут голову в песок, спасаясь от врага, чтобы стать невидимыми, как принято считать, а удирают изо всех сил или падают на бок, искусно притворясь мертвыми.