Примерно так думал Джамбо, готовясь полоснуть Лунева по горлу или всадить ему нож между ребрами грудной клетки (слева, а не справа, чтобы, не приведи господь, не повредить заветный рулончик). Это были его последние мысли. Не видимый под водой клинок Лунева вонзился ему в самый низ живота и рванулся вверх, выпуская зловонные кишки в такую же зловонную жижу, поверх которой словно плеснули красной краски.

Завершив молниеносное движение, Лунев отступил – и как раз вовремя, потому что, схватившись левой рукой за рану, Джамбо попытался правой завершить начатое.

Тщетно. Нож рассек лишь покрасневшую болотную воду, не причинив вреда ни ей, ни Луневу.

– Дурак, – сказал тот Джамбо. – Запомни, мой нож сам из рукава выпрыгивает. Хотя не надо, не запоминай. Теперь тебе все равно.

И в самом деле: напарник опрокинулся навзничь, взметнув целые фонтаны брызг. Несколько секунд на поверхности виднелось его посеревшее лицо с огромными, как теннисные шарики, глазами, а потом утонуло, оставив после себя бурлящие пузыри.

Еще до того, как они сошли на нет, Лунев повернулся к ним спиной и направился на запад. Жалел он только об одном: не успел стрельнуть у напарника сигарету. Впрочем, курить надо бросать. Вредная привычка. Опасная для жизни. Не такая, как пули, но все ж таки…

Вечером того же дня Лунев сидел в палатке поляков, с которыми вел нескончаемую игру в преферанс. Зарабатывали они достаточно, чтобы позволить себе электрогенератор, а значит, и холодильник, в котором не переводились запасы пива и другого спиртного. Поскольку Лунев постоянно проигрывал, здесь ему наливали бесплатно и щедро. Сегодня он остановил выбор на джине. Горчинки захотелось. Была ему горчинка!

В самый разгар партии, когда носатый Северин объявил мизер и откинулся на спинку своего матерчатого креслица, в кармане Лунева что-то булькнуло. Он не сразу сообразил, что это был сигнал, оповестивший о получении СМС. В Африке он телефоном практически не пользовался и вспоминал о его существовании лишь при необходимости выяснить, который час.

– Сейчас поймаем, будешь знать, – забормотал Кшиштоф, весь состоящий из шипящих, как его имя. – Лунь, открывайся.

– Минутку. – Лунев со второй попытки попал рукой в карман, заключив, что успел прилично набраться, о чем тут же забыл. – Шубская? – Хлопая глазами, он уставился на светящийся дисплей мобильника. – Кто такая Шубская? А, моя соседка, Клара Карповна… И что ей надо?

– Ты будешь играть или нет? – занервничал Кшиштоф.

– Налей ему, – посоветовал довольный собой Северин.

Лунев взял стакан и поставил на стол, чтобы не раздавить судорожно стиснувшимися пальцами. «СРОЧНО ПРИЕЗЖАЙ, АНДРЕЙ, – гласило послание. – МАМА ПРИ СМЕРТИ».

Чья мама? Лунев поискал рукой стакан, опять взял, опять оставил в покое. Речь шла не о маме соседки с верхнего этажа. О его собственной.

«При смерти», – подумал Лунев и встал. Палатка поляков выглядела непривычно маленькой, грудастые девки на плакатах вызывали не больше эмоций, чем манекены, разбросанные на песке.

– Ты что? – спросил Кшиштоф. – Хотя бы мизер закончим.

Лунев быстро склонился над ним, поднял, встряхнул, бережно опустил обратно.

– Мать заболела, – сказал он. – У тебя есть мать?

– Нет. – Кшиштоф помотал головой и залпом выпил луневский джин. – Умерла. Три года назад. Иди, Лунь. Черт с ним, с мизером.

– Эй, так не пойдет! – возмутился Северин, вставая.

Его нос торчал так вызывающе, что Лунев поспешил отвернуться и покинуть палатку. Утром он стоял перед командиром навытяжку и слушал все, что тот пожелал сказать по поводу досрочно разрываемого контракта.

– Все премии и бонусы бабуину под хвост, – закончил командир прочувствованную речь. – Это ты хоть понимаешь?

– Это понимаю, – подтвердил Лунев, после чего признался: – А больше ничего.

– Домой звонил? – сменил тон командир, суровое лицо которого внезапно оплыло, как обмякшая в тепле свеча.

– Не отвечает мать. В больнице, наверное. – Лунев поднес ко рту кулак, чтобы откашляться и избавиться от сипения в голосе. – В реанимации.

– Так чего ты тут стоишь? – рявкнул командир. – Бери мою машину – и в аэропорт, живо. Контракт разрываем, но новый я с тобой всегда готов заключить. Куда обращаться, помнишь?

Лунев кивнул.

– Ну так иди, иди!

Он пошел, потом побежал. В голове было пусто. Там, в пустоте, то и дело высвечивались страшные, полные безысходности слова: «Мама при смерти… Мама при смерти… Мама при смерти…»

Внизу расстилалась темная равнина облаков, на краю которой догорал огонь заката. Самолет шел на посадку. Вечерняя мгла за бортом была густой и вязкой, словно фиолетовая гуашь. Поскрипывая при падении в воздушные ямы, «Боинг» стремительно терял высоту. Звуковой сигнал напомнил пассажирам, чтобы они пристегнули ремни. Проворно проскользнув между рядами кресел, бросая дежурные улыбки по сторонам, стюардессы скрылись за задернутыми шторами.