Дарье Ильиничне доставляло большое удовольствие рассказывать о её дочери. Она приносила альбом и показывала карточки своей дочери Анны Александровны, красивой молоденькой дамы с невероятной причёской. Также показывала и карточки её мужа, Павла Павловича, военного капельмейстера.

Как-то я попал к Речновым в тот день, когда получилось письмо от их дочери. Дарья Ильинична читала мне выдержки из этого письма. Там описывала Анна Александровна, какой успех имела на балу. Она была одета с таким вкусом, что все ею интересовались, – офицеры за нею ухаживали, она много танцевала.

– Прехорошенькая ведь она, – вставила своё замечание Дарья Ильинична.

Затем Анна Александровна писала, что даже сам губернатор пожелал, чтобы она ему была представлена, и очень любезно с ней разговаривал. Наговорил комплиментов не только ей собственно, а даже и по адресу мужа: его превосходительству понравилось, как играл оркестр: «Прекрасный капельмейстер»… – сказал его превосходительство.

И старики Речновы были счастливы вниманием губернатора к их дочери и её мужу.

В новый год около полудня вышел я на мою обыкновенную прогулку. Вернувшись домой, я нашёл карточки Александра Сергеевича и Виктора Александровича Речновых. Пришлось отправиться к Речновым. У них на этот раз я встретился с их дочерью и зятем, которые приехали погостить. Почтмейстера и его сына не было дома, – они всё ещё ездили с визитами. Дарья Ильинична принимала. Она познакомила меня с дочерью Анной Александровной, маленькой, красивой дамочкой с большими чёрными глазами и зятем Павлом Павловичем, в форме военного капельмейстера, румяным господином с таким юношеским лицом, что на нём казались странными усы и бородка. Анна Александровна курила, и это к ней не шло. Павел Павлович тоже курил, и это делало его более солидным. Он говорил громко, с преувеличенной самоуверенностью; иногда в разговоре наивно затрагивал он такие обстоятельства семейной жизни, от которых дамы краснели. Анна Александровна серьёзно и многозначительно взглядывала на мужа каждый раз, когда он «завирался». Павел Павлович, поймав такой взгляд жены, немного конфузился и начинал говорить, обдумывая и с осторожностью. Но скоро он опять болтал, не смущаясь. Павел Павлович, в отсутствие тестя, долгом своим считал играть роль хозяина: он угощал всех и со всеми чокался. Только один приходский священник, отец Иона, долго отказывался от угощения у стола с закусками и вином и довольствовался стаканом кофе. Отец Иона, благообразный старичок с ласковым взглядом и тоненьким голоском, беседовал с Дарьей Ильиничной о том, как посчастливилось ему в консистории изобличить лжесвидетелей по бракоразводному делу. Дарья Ильинична приходила в ужас от того, что бывают люди, которые дурно живут в супружестве.

С Павлом Павловичем, то и дело, чокался великолепный капитан Пышкин с грудью колесом, украшенной несколькими орденами, с широкой лысиной, с длинными усами и окладистою бородою. Весёлое выражение лица капитана Пышкина говорило, главным образом, о довольстве этого человека самим собою и о его высоком мнении относительно своего достоинства. Два диакона стояли с рюмками тут же и старались больше напирать на закуску, дабы не охмелеть. Старый диакон, худощавый Иван Евлампиевич, уже несколько был навеселе и, радостно прищурив блестевшие глаза, старался выбрать удобную минуту, чтобы произнести пожелание всего наилучшего дому сему. Второй диакон, средних лет, с важным видом и с брюшком, Игнатий Филиппович, поставив рюмку, намазывал икру на белый хлеб и внимательно прислушивался к рассказу капитана Пышкина о том, как благодарил командир полка за образцовый порядок в роте. Два почтовые чиновника явились поздравить начальство и, приглашённые к столу, скромно пользовались этой честью, – причём один из них, чиновник Митяев, замухрышка, бритый, с жиденькими усами, наливал себе рюмку не в очередь, так как увлечённая разговором компания медлила выпивать. Другой же чиновник, Розов, стройный, красивый молодой человек, щеголеватой внешности, пил не водку, как все, а вино и только притрагивался губами к рюмке. Павлу Павловичу удалось-таки привлечь к угощению у стола отца Иону, и тот стал чокаться и закусывать. Дарья Ильинична смотрела на всех особенно приветливо и жизнерадостно; всё в этой комнате казалось ей сегодня торжественным и праздничным; и даже канарейки в клетках и чисто вымытые цветы, и сверкавшие узоры мороза на окнах, – всё было сегодня какое-то особенное, не такое, как всегда. Гости, после закуски, подходили благодарить Дарью Ильиничну, она благосклонно улыбалась, немножко прищурив, по привычке, красивые, чуть подведённые глаза, потом благодарили Анну Александровну и Павла Павловича, прощались и уходили.

В передней, уходя, встретился я с новыми визитёрами: доктором почтовой конторы Парфёновым, пожилым господином коротко остриженным, в очках на розовом носу и с добродушной улыбкой на губах и помощником почтмейстера Вилиным, высоким и плечистым брюнетом в мундире, с несколькими орденами. Мы тут же в передней, поздравили друг друга с новым годом, и они пошли в парадные комнаты Речновых, а я отправился домой.

Однажды, пригласив меня к себе в гости, Речновы поделились со мною большой радостью: им удалось пристроить сына своего на приличную должность с хорошим жалованьем. Он будет служить в этом же городе и жить у родителей, но он уехал в Москву представиться высшему начальству. Его ждали со дня на день.

Вскоре затем Речновы перестали показываться на Московской улице в тот час, когда они обыкновенно прогуливались. У знакомых, где сплетничали, как почти в каждом провинциальном доме, услышал я, что сын Речновых в Москве запил, потерял место, не успев начать службу, и его нигде не могут найти, что старший почтальон Филёв был отправлен в Москву отыскивать заблудшего сына Речновых, но вернулся ни с чем, что Дарья Ильинична заболела от горя и слегла, и Александр Сергеевич за ней ухаживает и не выходит даже на службу.

Целый месяц не появлялись Неразлучники на Московской улице. Потом их увидели опять. Александр Сергеевич несколько осунувшись, осторожно поддерживал жену, она крепче цеплялась за его руку и на её губах уже не было улыбки довольства и счастья.

Я уезжал из Ронска на полгода. По возвращении, я встретил Неразлучников на Московской улице. Они мне обрадовались и позвали к себе. Когда я снова попал к Речновым, Дарья Ильинична так же мило и грациозно, как и прежде, наливала кофе, так же энергично и дельно передавала старшему почтальону Филёву служебные распоряжения, которые так же охотно, с восхищением перед находчивостью жены, спешил подтвердить её муж, начальник конторы. И беседа, милая, пустая, вертевшаяся в узеньком кругу интересов Речновых, была по прежнему непринуждённа и оживлена. Только уже не было за столом заблудшего сына, – о нём не было никаких вестей. На том самом месте, где привык я видеть его за столом, теперь сидела пожилая вдова, худая с грубой желтоватой кожей, когда-то может быть красивого лица, – владетельница большой мастерской дамских платьев, Глафира Максимовна Чаева. Они были друзья с Дарьей Ильиничной, и Чаева очень гордилась дружбой с такой видной дамой в городе, как почтмейстерша. Меня представили Глафире Максимовне, которая любезно мне улыбнулась, показав дурные зубы, и сказала что-то приятное. В присутствии Глафиры Максимовны у Речновых несколько больше сплетничали и перемывали косточки ближним уже не так добродушно и незлобиво: Глафира Максимовна любила поязвить и позлословить. Только по прежнему приятно пели канарейки, и по прежнему красивы и чисты были цветы на окнах.

Потом разнёсся слух, что супруга Речнова, Дарья Ильинична заболела: она стала очень мало говорить и часто забывала слова, названия предметов… Это случилось, как говорили в городе, – потому, что Речновы наконец получили известие о сыне, которого считали умершим: молодой человек работал с партией маляров, упал с третьего этажа дома на улице и попал в больницу. Филёв был командирован в Москву с тайным поручением навестить в больнице Виктора Александровича, передать ему бельё, костюм и денег и сказать, что родители готовы помогать ему жить без нужды и приискать себе ещё раз службу, если он пожелает, но просят его не «срамить» их больше и не приезжать к ним в Ронск до тех пор, пока он устроит себя «прилично». Вскоре их сын выздоровел, вышел из больницы, пропил деньги и одежду, и опять пропал, так что о нём не было «ни слуху, ни духу».

Речновы в определённый час ежедневно стали появляться на Московской улице, он вёл её бережно и любовно, она опиралась на его руку, склонив головку к его плечу, но уже не казались Речновы счастливой четой: на их лицах можно было подметить отпечаток заботы и горя, а Дарья Ильинична казалась ещё не совсем-то здоровой. Она многим не отвечала на поклоны: не узнавала.

И вдруг, Неразлучники опять скрылись с Московской улицы. Болезнь Дарьи Ильиничны обострилась. Она даже совсем перестала говорить и могла только жестами объясняться. Она очень капризничала, – её муж, Александр Сергеевич, почти неотлучно за ней ухаживал и мало показывался на службе. Дарья Ильинична требовала, чтобы ни в чём не нарушали порядок их домашней жизни, она оживлялась, когда её навещали знакомые и только не терпела сожалений.