В сумерках появился орел и долго летал над деревней. Дети, подражая поведению птицы, ходили с вытянутыми руками. Юноши разделись и выкрасили себя в белое и черное, подражая узору на перьях хищника; знаком клана был охотничий глаз орла.

Пока все глаза глядели на величественную птицу, парившую высоко в небе, Таллис заметила значительно более мрачную стаю, устроившуюся на высоких деревьях около реки. Одна из птиц, хлопая крыльями, подлетела к высокому ильму, чьи ветви обломали жестокие ветра; осталось только две, торчавшие из верхушки дерева как узловатые рога. Черный аист, черный силуэт на фоне неба, опустился на один из рогов, и вскоре за ним последовали другие. Долгие минуты они наполняли северное небо, а их крики достигали деревни.

Скатах тоже увидел их. Он подошел к Таллис, поплотнее запахнув плащ. Долгие часы он ухаживал за отцом в длинном доме, и сейчас от него сильно пахло дымом.

— Это пророчество? — спросил он.

Таллис посмотрела на него. В его глазах светились участие и привязанность, но, как ей показалось, исчезли любовь и взаимопонимание, которые она разделяла с ним так много лет, пока они искали путь через лес.

— Не знаю, — ответила она. — Но они меня беспокоят

Он опять посмотрел на птиц.

— Все идут на север, — прошептал он. — Все. И меня что-то гонит за ними...

Таллис кивнула, соглашаясь.

— И я должна туда идти, если хочу найти Гарри. Но сначала я должна сделать Лунный Сон.

Скатах нахмурился, не понимая. Таллис никогда не подпускала к маскам никого.

— Это позволит мне увидеть женщину в земле. Твой отец говорит, что я должна вырезать ее, опять. Я не думала, что это так важно, но, возможно, ее отсутствие повлияло на мою способность открывать пустые пути.

— Я помогу тебе, — сказал Скатах и положил свою руку на ее. Таллис благодарно сжала ее пальцами.

— А что с Мортен? — многозначительно спросила она. Девочка вернулась с охоты преждевременно, но поблизости ее не было.

— Мортен моя сестра, и ребенок. Я ее брат из леса, и больше ничего, пока она не станет старше. А к тому времени, когда она достигнет подходящего возраста, меня давно не будет.

— Она это знает?

— Знает. И еще. Все, что я делаю с Мортен, я делаю из-за леса в моей крови. Все, что я делаю с тобой, я делаю из-за любви.

— Я и не догадывалась, — сказала Таллис, — что ты знаешь о Дженвале.

— Я знал, что ты любишь его. Но никогда не чувствовал, что ты перестала любить меня. Так что с моей точки зрения все было в порядке.

— Как хорошо, — сказала Таллис с радостью и облегчением. — Как я рада услышать это. И ты совершенно прав.

Она наклонилась к Скатаху и провела губами по нечесаной бороде, росшей у него на щеках. Он обнял ее за талию.

Краем глаза Мортен уловила злое движение. Из-за палисада вылетела Мортен, ударяя на бегу шкуры, растянутые на рамах; ее вымазанные глиной волосы развевались. Она кричала как птица, защищающая гнездо с птенцами.

Теперь Таллис знала, как надо делать маску и вернулась на поляну с райятуком Лунный Сон, на которой была только вчера. И обнаружила, что райятук исчез, на его месте рос ильм. Массивные, покрытые землей корни достигали краев поляны и вились среди дубов и орешника; они как змеи разлеглись на земле, чувствуя себя хозяевами леса. Почти черный ствол усеивали толстые грибы, глубокие выемки в коре заросли мхом. Дерево гордо вздымалось в вечернее небо; три изогнутых ветки запутались в облаках, все остальные были обломаны. На поляне царила тишина. Воздух наполнял сильный запах травы, поднимавшийся от земли. Света еще вполне хватало, и Таллис ужаснулась силе, которую чувствовала в этой лесной стране мифаго.

Она дважды обошла гигантское дерево. Найдя остатки сломанного тотема, он подобрала их, ощутив их сухую и мертвую поверхность. Скатах ждал в лесу, озабоченно глядя на небо, заполненное черными аистами; еще больше птиц смотрели на землю с голых ветвей.

— Они за тобой или за моим отцом? — прошептал он, когда Таллис вернулась.

— Не знаю. Но, каким-то образом, они уничтожили райятук. Я надеялась посидеть здесь и сделать маску...

— У тебя есть образ?

Таллис посмотрела на обломок и с радостью осознала, что есть: она держала образ женщины в земле. И образ белой луны. Образ рогов, лошади и улыбки, образ материнского поцелуя. И образ крови, конечно. Образ горящих костей ребенка. Образ дикой всадницы, с белой глиной на длинных волосах, скачущей вокруг погребального огня, на котором лежит ее любимый. Образ кости в теле, раны на теле ребенка, острых обломков костей; рана излечена, кровь засохла.

И Дженвала... милого Дженвала. И он был на образе, его смех, его участие, его готовность принять то, что для Таллис он что-то вроде призрака; он, как и Скатах, был тенью, за которой пришла неодолимая ночь.

Такой нежный, когда любил ее.

Даже когда его сломанное тело последовало за душой в ночной лес, он пытался сражаться: его пальцы согнулись, как если бы он пытался подать ей знак; лицо перекосилось, как если бы он пытался посмотреть на женщину у костра; и искры в глазах — мертвых глазах — слезы, которые молча говорили: я страстно хочу остаться.