И началось знакомое бубнилово:

– Два плюс пять будет семь. Топорик! Не самый лучший ход, Цитамол! Хе-хе-хе...

– Пять плюс пять будет десять! Дед! Мидон, тебе вприсядку в лесополосу!

Три удара.

– Сколько деду лет? Шесть плюс шесть. Двенадцать. Хе-хе-хе... Солидный дед. Цитамол, готовь череп. Хе-хе-хе...

– Да, Мидон, ты у меня выиграл. Но я хочу знать - сколько!

– Четыре плюс два будет шесть. Валенки! Хе-хе-хе...

Шесть ударов по черепу.

– Мидон, а что такое валенки?

– А пес его знает! Хе-хе-хе... На политзанятиях говорили - часть древнего латного доспеха...

Я повернулся к Свете и одними губами произнес:

– Они так до утра прокачиваться могут.

– Что ты предлагаешь? Пожаловаться в администрацию, что нам мобы спать мешают, шумят после одиннадцати?

Я пожал плечами и посмотрел на игроков. Мидон, сидя на своем щите, азартно гремел костями в каске. Цитамол же, судя по всему, солдатом был хреновым, потому что оружие свое побросал на берегу как попало и следить за ним явно не собирался.

Повинуясь внезапному порыву, я выскочил из-за камней и со всех ног кинулся к берегу. Ошалевшие скелеты еще только поднимались на ноги, когда меч Цитамола, рыбкой блеснув в воздухе, ушел в воду практически без брызг. Как чемпион мира по прыжкам в воду. Со щитом так красиво не получилось - упав, он запрыгал по воде, как в древней детской игре «блинчики». «А хорошо закинул, далеко. Даже если полезут - задолбаются нырять» - успел подумать я, прежде чем подбежавший Мидон ударом меча отправил меня на перерождение.

Возрождаться смысла не было, пока не утихнет устроенный мною шухер, поэтому я вылез из капсулы и, шаркая, отправился ставить чайник. Девчонки уже давно оборудовали в «игровой» нечто вроде кухонного уголка, где мы все перекусывали, когда не было желания тащиться в столовую. Алевтина сперва воспротивилась «разведению тараканов», но потом, убежденная нашими аргументами, все-таки дала добро. Более того, она даже распорядилась, чтобы нам туда приносили обед, что для меня, с моими ногами, было просто царским подарком.

Я уже съел йогурт и допивал чай, когда за занавеской послышался звук поднимающейся крышки капсулы, а потом раздался светин голос:

– Иди уже оживай, ушли они.

– Сильно гневаться изволили?
– прихлебывая, поинтересовался я.

– Не то слово. Видел бы ты, как Цитамол твою тушку сапогами топтал. Говорю же, иди возрождаться, больно уж вид у тебя неэстетичный. Как зомбак из фильма ужасов.

– Да иду, иду...

Я, кряхтя, вылез из-за стола, и пошаркал к капсуле. Разговор продолжился уже на берегу.

– Оружие-то выловили?

– Не, не полезли. Они, по-моему, воды боятся, как мы огня. Ругались сильно, потом ушли. Цитамол чуть не плакал. Что это ты решил геройствовать и зверушку обижать?

– Да задолбала эта зверушка - сколько уже из-за нее толком не высыпаемся. Может, его теперь на губу посадят, или в дисбат какой сдадут за утрату выданного казенного оружия.

– А ты страшный человек, Мить - захихикала Света - ради того, чтобы поспать сладенько, можно сказать, жизнь человеку сломал. Пойдет он сейчас на зону, и покатится по наклонной плоскости - начнет бабушек через дорогу переводить и прочие пределы нравственного падения окружающей нечисти демонстрировать. Не жалко?

– Как говорилось в фильме нашей с тобой молодости, «не мы такие, жизнь такая». У моего любимого поэта про это есть хорошее четверостишие:

Жук ел траву, жука клевала птица,

Хорек пил мозг из птичьей головы,

И страхом перекошенные лица

Ночных существ смотрели из травы.

– Заболоцкий крут, кто спорит - Светлана козырнула неожиданной компетентностью - у него вообще с жутью все хорошо:

Меркнут знаки Зодиака

Над просторами полей.

Спит животное Собака,

Дремлет птица Воробей.

Толстозадые русалки

Улетают прямо в небо,

Руки крепкие, как палки,

Груди круглые, как репа.

Ведьма, сев на треугольник,

Превращается в дымок.

С лешачихами покойник

Стройно пляшет кекуок.

Вслед за ними бледным хором

Ловят Муху колдуны,

И стоит над косогором

Неподвижный лик луны...

Мы сидели рядом на берегу, практически касаясь плечами. Дочитав, Светлана подтянула колени к подбородку, обняла их руками, и с неожиданной грустью произнесла: