– А я надеялся, что у вас что-то получилось, – вздохнул Брайан.

– Мне очень жаль. Хотя, мне кажется, по телефону я ясно дала вам понять…

– Все правильно. Но дело в том, что это письмо от моего отца, которого я не видел лет двадцать. И оно как две капли воды похоже на то, что кровью написано на месте преступления. Так что сами понимаете, что здесь у меня есть некоторый личный интерес…

– Я продолжу работу. Задача непростая, если не сказать больше. А вы не знаете, больше никто из лингвистов или криптологов не пытается расшифровать эти послания? Может быть, в полиции?

– Не знаю, – признался Брайан. – Ни малейшего понятия, что там происходит. Я сам заметил сходство и решил копнуть поглубже, чтобы написать статью; ну и самому интересно. Разузнал о специалистах в области лингвистики, особенно о тех, кто изучает письменные языки, мне назвали ваше имя, и я с вами связался. Так что если над этим и работает еще кто-то, то мне это неизвестно.

– Я постараюсь сделать все, что в моих силах, – пообещала доктор Ламаньон. Она еще раз перевернула листок, который держала в руках, прежде чем положить его возле монитора. – Но должна признаться, что пока я ничего не добилась.

Она включила монитор и, пользуясь карандашом как указкой, стала перечислять особенности символов, которые, как она надеялась, могли быть использованы в качестве ключа к расшифровке. Брайан задал несколько вежливых вопросов, но ему показалось, что профессор ни на йоту не приблизилась к расшифровке надписей.

– Я хотела бы задать вам один вопрос, – сказала вдруг доктор Ламаньон. – О вашей профессии. И я заранее извиняюсь, если он покажется вам грубым.

– Ну что ж, вперед, – согласился Брайан.

– Почему больше нет настоящих журналистов?

Брайан уже собирался дать ей шутливый уклончивый ответ, но по лицу профессора понял, что женщина задала этот вопрос совершенно серьезно и хочет получить на него исчерпывающий ответ. На несколько мгновений Брайан задумался. Почему больше нет настоящих журналистов? Этот вопрос он сам часто задавал себе, и этот же вопрос задавали друг другу сами журналисты – обычно хорошо выпив, – так что нужен был честный ответ.

– Я не вас имею в виду, – быстро добавила профессор. – Я не читала ваших работ, но уверена, что вы-то как раз блестящий журналист. Я имею в виду вообще. Мне все время кажется, что в наши дни журналисты не выполняют своих прямых обязанностей. Они просто берут цитату по какому-нибудь поводу, потом цитату, отражающую противоположное мнение, ставят их одна за другой и делают вид, что написали сбалансированную статью. При этом нет даже намека на попытку проверить факты, немного покопаться в них, чтобы решить для себя, кто же из цитируемых прав. Я имею в виду не проблемные статьи. Я говорю о конкретно прикладных вопросах, которые всем хорошо известны и все с ними связанное давным-давно обсудили и которые имеют только одно подтвержденное фактами объяснение. То есть о таких вещах, по которым, как говорится, двух мнений быть не может и относительно которых я могу поставить вопрос в своем тест-задании, потому что мои студенты просто обязаны знать это. А нынешние журналисты ведут себя так, как будто оба мнения вполне правомерны. Честно говоря, это очень раздражает.

– Меня тоже, – согласился Брайан.

– Я и мои коллеги, как ученые, привыкли опираться на факты и точные данные, так что больше всего меня беспокоит тенденция, которая появилась в американской культуре вообще и в политике в частности, и заключается она в том, что ничем не подтвержденные догадки и ощущения имеют такую же ценность, как и доказанные факты. Это вызывает разочарование, и я боюсь, что средства массовой информации сыграли не последнюю роль в распространении этой тенденции.

– Вы абсолютно правы, – согласился Брайан, – и я не знаю, что вам на это ответить. Но, доктор Ламаньон…

– Лиза.

– Лиза. Вы же пригласили меня к себе не для того, чтобы обсуждать журналистскую этику. А все остальное, о чем мы с вами говорили, мы легко могли обсудить по телефону. Поэтому у меня есть к вам вопрос: для чего вы пригласили меня к себе?

Профессор заколебалась, и на короткое мгновение Брайану показалось, что в глазах у нее мелькнул страх.

– Наверное… – Было видно, что доктор Ламаньон смущена. – Наверное, мне захотелось встретиться с человеком, чей отец написал это письмо. – Она махнула рукой в сторону монитора.

Брайан нахмурился.

– Я понимаю, что вы можете подумать, – продолжила Лиза, поднимая руку, – потому что после всех моих разговоров о верховенстве фактов в науке то, что я сейчас скажу вам, прозвучит полным бредом. Но… – тут она глубоко вздохнула, – я боюсь этого языка.

– Что? – Брайану показалось, что он неправильно ее понял.

– Эти символы… В них есть нечто, или, если быть совсем точным, с ними что-то не так. Но не сомневайтесь – я обязательно их расшифрую, выясню, что они значат, и буду знать о них все, что можно. Однако… понимаю, что это звучит как бред сумасшедшего, – они меня пугают. Я чувствую себя как маленький ребенок. Когда я с ними работаю, я оставляю дверь открытой и зажигаю свет. У меня мурашки бегут по телу. Я начала шарахаться от собственной тени. Конечно, я понимаю, что это игра моего воображения, но я не могу избавиться от мысли, что эти символы – причина всему и что именно из-за них я начинаю об этом думать. Что, в свою очередь, делает эти записи еще более интригующими, и мне еще больше хочется их расшифровать.

Брайан молчал. До настоящего момента это не приходило ему в голову, но он полностью разделял дурные предчувствия профессора. Ламаньон идеально описала чувства, о существовании которых у себя Брайан даже не подозревал. Сейчас он со всей очевидностью понял, что волновала его не столько связь этих надписей с его отцом, сколько нечто более глубинное, касавшееся самих символов.

Конец ознакомительного фрагмента.