— А каково твое мнение, дорогая? Скажи. Мне интересно.

Мари-Луиз еще раз заглянула в его глаза — в них не было ни тени неискренности.

— Правда, я хочу знать. Мне известно мнение людей моего поколения. Но что думаешь ты и твои друзья?

Мари-Луиз села. Она не смогла скрыть удивление.

— Я не знаю. Правда, не знаю. Конечно, я хочу, чтобы Жером и все остальные вернулись домой. И, похоже, ты прав: боши выиграли эту войну. Англичане уже не смогут переломить ход событий. Я могу понять, почему ты и люди твоего поколения так не хотят вступать в союз с англичанами, но если это единственный способ выгнать бошей с нашей территории, то почему бы им не воспользоваться? Вот что я думаю. Жислен со мной согласна. Она готова убивать бошей прямо здесь и прямо сейчас.

Мишель Анси несколько минут внимательно смотрел на дочь.

— Но мы должны взглянуть в глаза реальности. Половина Франции оккупирована, наша армия находится на территории Германии, и пока наши солдаты не вернутся, мы ничего не сможем сделать. Поэтому главнокомандующий нуждается в нашей поддержке. Мы должны защищать себя сами. А если эта девчонка думает, что она подорвет парочку немцев где-то в кафе и таким образом изменит ситуацию, то, значит, она глупее, чем я ожидал.

Мари-Луиз почувствовала, как в глубине ее души нарастает гнев. Приближалась обычная семейная сцена. Конфликт раскачивался, как маятник, взад-вперед, но никогда не находил разрешения. Мари-Луиз вскочила, пытаясь погасить ярость, закипавшую внутри. Отец углубился в чтение газеты, делая вид, что не слышит звона посуды. «Почему он так обращается со мной? Почему не находит общего языка с Жислен? Никто не может этого объяснить. Неужели он не слышал, о чем я говорила?» Мари-Луиз порой казалось, что отец игнорирует ее, а потом иногда выдает ее мысли за свои, правда, хитро подмигивая, но чаще все же не признает ее правоту. Один раз она слышала, как отец хвалил ее интеллектуальные способности и хвастался перед друзьями, но в реальной жизни он не удосуживался даже поговорить с ней на равных.

Девушка сухо попрощалась и вышла из кухни, заметив, что отец лишь помахал рукой, не оторвавшись от чтения газеты.

Мари-Луиз вывела велосипед на пустынную улицу. Сегодня суббота и у нее выходной. Там, внизу, на главной площади, залитой осенним солнцем и заполненной торговыми лотками и тележками, гудела жизнь. Лошади жевали овес, изредка потряхивая гривой. Тележки с грязными овощами, яйцами и грибами приютились между лотками, где торговали ножами, корзинами и инструментарием для полевых работ. Мужчины и женщины, в основном женщины, буквально сошедшие с полотен Милле[43] и Курбе[44], шумели и торговались с подошедшими покупателями. Дети, среди которых было много учеников Мари-Луиз, играли возле колонки и, завидев учительницу, принялись весело размахивать руками. Один из игравших подбежал к ней и протянул ей надкушенное яблоко. В воздухе пахло конским навозом, мочой, нестиранной одеждой, козьим сыром, гнилыми овощами. Двое немцев, которые, очевидно, были в увольнении, пробирались сквозь толчею; их серо-зеленая форма с черными и белыми полосками отчетливо выделялась на фоне безликой толпы.

Мари-Луиз ускорила темп. Она почувствовала, что ее заметили. Старый грузовик, изрыгая черные клубы дыма, перегородил улицу. Крестьяне и торговцы, вынужденные остановиться, громко бранились. Дождавшись, когда улица опустеет, Мари-Луиз села на велосипед и поехала дальше, оставляя позади себя гудящую как пчелиный улей площадь.

Жислен жила в пригороде. На первом этаже ее дома находился медицинский кабинет. Обычно в выходные здесь можно было встретить много посетителей, а также животных. По рассказам Жислен, ей пришлось лечить куриц, свинью, теленка и громкоголосых гусей, не говоря уже о людях с очень специфической внешностью. Сегодня было непривычно тихо и пахло дезинфицирующим средством. Мари-Луиз поднялась на второй этаж. Жислен в домашнем халате выглянула из кухни и радостно поприветствовала подругу:

— Проходи! Я как раз сварила кофе. Здесь Жак и Стефан.

Мари-Луиз обменялась дружескими поцелуями с двумя мужчинами, которых знала с раннего детства, но которые были скорее приятелями Жислен. Мари-Луиз заметила, что они многозначительно переглянулись. Их глаза выражали нечто большее, нежели мужскую солидарность. На столе лежали книги, тут же стояли чашки с кофе и пепельница. Мари-Луиз закурила и с удовлетворением отметила, что у нее в доме гораздо чище.

Когда Жислен была рядом, Мари-Луиз ничего не боялась — ни разговаривать на политические темы, ни слушать запрещенную музыку, что сопровождалось неумеренными возлияниями, а иногда и жестокими стычками. Если муж Жислен пользовался всеобщим уважением, то сама она была крепким орешком для местных жителей, а особенно для их жен, чей провинциальный консерватизм вызывал лишь насмешки со стороны ее друзей, склонявшихся к левым взглядам. Среди них не было ярых сторонников коммунизма, но принципиальность их позиции поражала Мари-Луиз, которая любила бывать у Жислен, наблюдать за жаркими дебатами и при этом не оборачиваться назад, чтобы увидеть недовольное лицо отца. Однако ее природная застенчивость была неправильно расценена по обе стороны баррикад. С одной стороны ее обвиняли в дурном влиянии на подрастающее поколение, с другой считали сторонницей Петена.

Сначала заговорили о черном рынке, о новостях, вернее, об их отсутствии со стороны левых, о нарастающем недовольстве среди горожан. Вопрос о пленных оказался самым болезненным, ведь не было семьи, которой не коснулась бы эта беда. Перемирие, подписанное в июле в том же железнодорожном вагоне, что и Первое компьенское перемирие 1918 года[45], привело к ослаблению боевых действий, но не положило конец войне. Франция разделилась на две части — оккупированную немцами, служащую плацдармом для завоевания Англии и ту, которая находилась под предводительством маршала Петена и его сторонников, расположившихся в курортном городе Виши[46]. Маршал пользовался практически непререкаемым авторитетом у ветеранов Первой мировой, консерваторов и высшего духовенства католической церкви. Остальные же готовы были отдать ему свои голоса, если бы, во-первых, он добился освобождения пленных и, во-вторых, подписал соглашение о выводе немецких войск с территории Франции. Но ничего подобного не происходило.

— Старик выжил из ума, — с насмешкой сказал Жак. — Он просто марионетка в руках Лаваля[47], который дергает за нужные веревочки. Неудивительно, что немцы открыто насмехаются над ним, как и мы все.

— Если бы он действительно выжил из ума, — сказал Стефан, — это было бы лучше. Он гораздо опаснее, чем может показаться. Посмотрите, это же тщеславный старик, который пытается свалить вину на каждого, кто не поддерживал всеобщую воинскую повинность и принятые им военные законы. Он наивно полагает, что его авторитета будет достаточно, чтобы заставить немцев считаться с ним. Стать посмешищем — это страшнее, чем стать идиотом.

— Что же, по-твоему, мы должны делать?

Мари-Луиз просто хотела узнать поподробнее, что имел в виду Стефан, но почему-то ее вопрос прозвучал как вызов, который заставил обоих мужчин еще раз переглянуться, на этот раз с нескрываемым раздражением.

— Мне кажется, Мари-Луиз хотела спросить, есть ли альтернатива. — Жислен нагнулась над столом и стряхнула пепел, внимательно вглядываясь в лица друзей. — Чем сидеть и наблюдать, как боши расхаживают по нашему городу, может, стоит что-нибудь предпринять? Я права?