— Я… это… так получилось… — Она силилась подыскать нужные слова. — Это долго назревало. Год. Он… это началось незаметно. И происходило так медленно, что я не сразу распознала. Он почти идеально говорил по-французски, и мы оба были… одиноки. Мы беседовали с ним по вечерам, после того, как я возвращалась из школы, и перед тем, как он уезжал на аэродром. Просто разговаривали.

— Ты трахалась с ним в парижской гостинице!

В голосе Жислен звучала грубая враждебность. Прежде этого хватило бы, чтобы запугать Мари-Луиз, но за последние годы она тоже изменилась. Теперь она повернулась лицом к бывшей подруге и гневно ответила:

— Не оскорбляй меня! Неужели ты думаешь, что я могла совершить такое из прихоти? Ты правда так думаешь?

Жислен сжала челюсти.

— Но ты это сделала, не так ли?

— Я спала с мужчиной, который меня любил. С исключительным человеком. Да. Я это сделала.

— Ты заслуживаешь tonte!

— Да. Заслуживаю. И я провела три года, ожидая этого. Так что давай поставим точку. Вы с Адель можете стричь меня по очереди.

Жислен вскочила на ноги и посмотрела в глаза Мари-Луиз.

— Теперь ты меня не оскорбляй! Не ставь меня в один ряд с этой коровой! Я бы никогда такого не сделала — и ты это знаешь. Почему, по-твоему, я просто так отдала тебе улику, которая позволила бы этой сучке выдернуть из твоей головы все до последней волосинки? Потому что я терпеть ее не могу, и… merde… ты была моей подругой.

Мари-Луиз покачала головой и, кусая губы, чтобы не выдать эмоций, посмотрела на карниз, возле которого шелушилась старая краска. Потом снова перевела взгляд на Жислен.

— Я видела тебя прошлой ночью. За танком. Я не смогла бы сделать этого с тобой или позволить им это сделать. Никогда.

Последние зеваки покинули комнату, и женщины остались одни. До этого они говорили sotto voce[138], но теперь перестали сдерживаться. Жислен принялась вышагивать от стены к столу и обратно.

— И я не могла позволить им устроить самосуд над твоим отцом. Они бы сделали это — Адель и Гранже. Он варвар: я видела, что он сделал с одним информатором. Виктор порядочный человек, но даже он не сумел бы их остановить, если бы я… не наплела всей этой ерунды.

Мари-Луиз удивленно вскинула голову. Жислен горько, с сарказмом рассмеялась.

— Само собой, это ерунда! Неужели ты действительно думаешь, что твой отец нам помогал? Он коллаборационист до мозга костей. Я не знаю, помогал ли он выдавать коммунистов. Оглядываясь назад, я бы сказала, что иначе и быть не могло. Согласна? R'efractaires? Он годами был марионеткой Петена и сделал бы все, что скажет старый дурак, не моргнув глазом. Позднее они найдут, за что его прихватить; но к тому времени жажда крови утихнет, и он получит всего лишь позор, которого заслуживает. Меня это устраивает. За последние несколько лет мне слишком часто приходилось участвовать в убийствах, чтобы покушаться на новые жизни — даже если речь идет об этом старом поганце.

— Тогда почему?..

— …Почему я спасла его шкуру? Ради тебя, конечно. Я была зла, так зла на тебя за то, что ты предупредила боша. А когда ко мне попала эта страничка, я должна была разозлиться еще больше. Но почему-то… знаешь… все встало на свои места. Твоя болезнь… — Жислен перестала ходить взад-вперед и примостилась на краешке стола. Она вздохнула, и ее плечи поникли. — И я. Пожалуй, к тому времени я тоже изменилась. Мне надоело убивать. Достаточно разрушенных жизней. Наверное, я хотела все это прекратить. Но это, конечно, было невозможно — до сегодняшнего дня. Сегодня впервые представился случай сказать «хорошего понемножку». И я не знаю, сожалею об этом или нет… пока не знаю.

Жислен потерла глаза и, опершись подбородком на ладонь, взглянула на Мари-Луиз.

— Я так ждала этого освобождения: случая разделаться со всеми коллаборационистами и предателями. Мы говорили об этом почти на каждом собрании. Лелеяли ненависть. И это помогало. Но прошлой ночью, когда у меня на глазах обкорнали ту девочку, я поняла, что если мы погрязнем в мести, то станем ничем не лучше бошей. Пойми меня правильно: есть много настоящих ублюдков, которые заслуживают пули… Но та девочка? Нет. Если она… то и ты. Нет. — Жислен потупила взгляд. — О Жероме что-нибудь слышно?

Мари-Луиз покачала головой.

— Последняя новость, которая до меня дошла — это что его перевели с военного завода на ферму в Силезии. А как Робер?

— Он болел: воспаление легких. Сумел вылечить себя антибиотиками. Одному Богу известно, где он их раздобыл. К счастью, это было не зимой. Он в лагере под Пфорцхаймом. Скоро наступит самое страшное время. Никаких новостей. Нам придется просто ждать. И молиться, чтобы все закончилось в этом году. Что потом? Жизнь станет другой. Для всех нас. Не уверена, что я жду этого. Я имею в виду мир. Много воды утекло, да?