В гробовой, лишь натужным множественным сопением прерываемой тишине вдруг прорезался легкомысленно-невозмутимый баритон чиф-брэйна (господи, ну почему все счётнологички говорят исключительно оперными баритонами?!): «На глобальной SOS-частоте принято аварийное сообщение, несущее нераспознанную смысловую нагрузку. Внимание, передаю содержание, – из брэйновского саундера хлынула мешанина треска, свиста и завывания, в которой тем не менее довольно чётко пробарахтывались внятные обрывки. – Шестнадцать-четыре-три-сорок семь… из строя основной надтермопитатель… неуправляемая реакция… неминуема катастроффиу-у-у… Повторяю: говорит капитан частного кросстар-транспрта „Каракал“, порт припипипииогогогофьюхррррр…»

– Что?! – Макумба вдруг забарахтался, впрессовывая Лафоржа в Матвея, а Матвея в пол. – Это что, мы?! Мы передаём?!

– Не мы, а про нас, – сказал Клаус. – Верней, ВМЕСТО нас.

Голос его так и сочился горькой разочарованностью – словно бы вместо готового к удару фрегата капитан «Каракала» расчитывал увидеть любимую девушку «о натюрель». Впрочем, бывший мичман-навигатор немец Кадыр-оглы уже стряхнул с себя оцепенение и что-то лихорадочно делал с пультом. Делая, он вдруг спросил:

– Знаете, отчего обломки после взрыва главного питателя неотличимы от обломков после деструкторного удара в упор?

– Какие обломки? Разве после такого что-нибудь остаётся? – растерянно выговорил большой чёрный Мак.

– Вот именно, – хмыкнул Клаус. – Между прочим, учтите: я иду на экстренную посадку. На аварийных. Так что рекомендую всем присутствующим лечь и не дёргаться.

– С ума сошел?! – судя по тому, что Молчанова на какой-то миг буквально вплющило в псевдоворс, Макумба вскочил на ноги. – Тебе это что – взлётпосадочник?! Сесть-то мы сядем… А взлетать как?!

– Давай решать проблемы в порядке их поступления, – деловито предложил Кадыр-оглы.

Изображение невесть чьего фрегата исчезло, вместо него экран опять заполонил кудлатый шар – гигантский, растущий, изъязвлённый гнойными воронками гигантских циклонов…

Матвей скатил-таки с себя отчаянно барахтающегося ушастого старца, но подняться на ноги не успел: мягкая, вкрадчивая но совершенно непреодолимая сила распластала самозванного бухгалтера на полу. Рядом тихонько квакнул Лафорж (тоже, без сомненья, распятый); так и не успевший добежать до пульта Мак рухнул, как подрубленный вековой баобаб… Спасибо, Господи, что надоумил чёрного экс-контакт-оператора метнуться поближе к капитанскому месту, а то б когдатошний раздавитель взлёт-посадочника маленько приумножил список своих жертв… А перегрузка, однако же, исключительно неслаба… Не успей восстановиться гравикомпенсатор, так просто б в блин раскатала…

– Компенсатор я отключил, – Клаус будто мысли читал. – Энергия у нас на вес изолинита, так что – верзейхунг, битте! – придётся вам потерпеть. А что до взлететь… Если мы не успеем прикрыться от его деструкторов атмосферой Байсана, взлететь нам тем более не удастся. Ниоткуда и никогда. Нам ещё повезло, что скорость как раз…

И тут «Каракала» тряхнуло так, что всё предыдущее мгновенно показалось жалким подобием аттракциончика для детей-инвалидов.

Словно по нивелиру выровненные шеренги роботоподобных гвардейцев; слитное качание холодных злых отблесков на серебряном шитье диковинных треугольных шляп, на аспидном зеркалье ботфорт, на льдистой, геометрически безукоризненной линии штыков… в такт мерному шагу, в такт пульсирующему дробному рёву полковых барабанов… ближе, ближе…

И вдруг – жгучая резь въедается в ноздри, разгрызает веки; и извращённо чёткие квадраты надвигающихся батальонных шпалер вспухают безобразными кляксами, сливаются, законопачивают пропыленной своей размеренно грохочущей чернотой всю землю, все небо, весь мир вокруг; а мгновением, или годом, или тысячелетием позже черноту эту оплёскивает жгучая прозрачная горечь, растворяет, смывает с земли, с неба, с мира… из глаз.

Матвей забарахтался, пытаясь обтереть ладонями веки, сесть, сделать ещё что-то, для него самого пока не вполне понятное… Но удалось только обтереть веки – и то не без проблем, поскольку одна из вскинутых рук упёрлась в нечто, на ощупь показавшееся камнем, слепо трепыхнулась, торкнулась туда-сюда, но обхода так и не разыскала.

Пришлось открывать глаза (естественно, не руке).

И тут же многое разъяснилось. Например, недозавершившийся бред, оказывается, проистекал не исключительно лишь из виданных ещё в детстве исторических визионок. Некоторое количество черноты имело место и в реальности, а именно – широкая физиономия Макумбы, обнаружившаяся прямо перед Матвеевыми глазами (это, между прочим, плечо большого чёрного Мака секунду назад показалось Молчановской руке камнем, и это могучая длань большого и чёрного секунду назад не позволила Матвею сесть).

И едкий грызущий запах имел место поправде – он проистекал из крохотного испмехсанитара, угнездившегося у Матвея на груди.

И давящий размеренный грохот тоже имел место по-правде. То есть вообще-то грохот уже почти не имел места, он уже стремительно утихал (спасибо воняющему аммиаком паукообразному медику).

И даже немецко-милитаристская направленность бреда объяснилась. Сквозь угомонивающееся барабанное громыхание пульса пробивалось в уши откуда-то неиздали раздраженное покрикивание: «Линкс… Линкс… Линкс… Хальт! О, эс ист шлимм… Нох айн маль линкс!» Левой, левой – прямо как сержант на плацу. А, интересно, что же это обстоит плохо?