Броня удержала взрыв внутри. Каким-то чудом он был ещё жив, но время его подошло к концу. Он повалился ничком, кашляя кровью на визор.

В двенадцати метрах от него из-за скалы показался силуэт. Глаза Джо’фора расширились.

На его обзорном экране мигала опознавательная руна Легиона Саламандр.

Легионер отбросил снайперскую винтовку и сорвался на бег.

— Нет… Нет! — Он добежал до Джо’фора и схватил его за руку. — Брат! Что мы наделали? Прекратить огонь! Всем прекратить огонь — это наши!

Вспыхнули другие опознавательные руны, размытые из-за крови Джо’фора.

Железные Руки.

Саламандр сорвал шлем с Джо’фора — мир потускнел, когда тот со звоном ударился о камни. Саламандр взял безвольную голову Джо’фора в свои холодные, укрытые металлическими перчатками руки.

— Брат! Брат! — Голос воина был полон страдания. И такой боли.

Джо’фор понял — нет ничего ужасного в том, чтобы оставить все это позади.

— Нет, держись! Держись! Что мы наделали?

Видение Джо’фора потемнело. Ужасный рев наполнил его уши. Сквозь него Джо’фор услышал, как Донак бессловесно кричит в пустынную ночь.

Он ощутил смутную досаду, но его война закончилась.

Стоя на коленях, я смотрю на палубу корабля. В ответ мне глядят искаженные лица моих братьев, застывшие в своих последних, мучительных мгновениях.

Меня зовут Арем Галлик и я — Бессмертный, но в этот день я должен был умереть.

Это было мое право. Моя судьба, по которой я шел один задолго до полей нашего величайшего позора. Задолго до Исствана.

Холод колет кожу на загривке моей шеи, между чёрным адамантиевым горжетом и убористо стриженным скальпом угольно-чёрных волос. Поначалу я думал, что дело в атмосферной рециркуляции звездолёта, добавлявшей воздуху морозности, пока не понял, что это было лезвие топора, готовое к вынесению приговора. К счастью, кромка его осталась отключенной, иначе я, несомненно, был бы уже мёртв. Но зачем, в таком случае, наделять его актиничной остротой, когда простой замах и удар справятся с этой работой так же хорошо?

Логика. Эффективность. Сдержанность.

Скованные вместе, эти слова составляли наше кредо. Узы железа, в которые я всегда верил. Где был этот сплав в нашем отце, когда тот нуждался в нем больше всего? И опять, как это часто бывало в те дни траура и скорби, мои мысли обратились к меланхолии.

— Арем, — произнес из окружающих меня теней острый, как обнаженное лезвие у моей плоти, голос. — Расскажи нам.

Он использовал мое личное имя, данное мне вождем клана Гаарсак, и это раздражало мои уши. У него не было права использовать это имя.

— Я — легионер Галлик, из капитула прими, — ответил я с минимальным уважением. В то время всё это виделось мне бесполезной театральщиной.

— Что же, Галлик, — во второй раз произнес голос. В его тембре обнаружилось раздражение. — У нас есть вопросы. И ты на них ответишь.

Лезвие топора опустилось по нарастающей, разрезав мою кожу и выпустив каплю крови. Я видел туман от своего дыхания в холодном, стоячем воздухе; чувствовал гудение импульсных двигателей «Упрямого», резонирующих с нижних палуб; слышал ежеминутную регулировку позы своего дознавателя в низком, хищном рычании его брони.

Я был спокоен, готов к окончанию своего долга. Своего бессмертного долга. Я слегка склонил голову в вежливой просьбе.

Мой дознаватель счел это знаком продолжать, коим оно и было. В каком-то смысле.

— Расскажи нам о «Ретиарии».

Имя этого судна разожгло огонь в моих венах, изгнав холод ангарной палубы, когда моему разуму напомнили о жарких залах, багровых и чёрных. Пот, кровь, смерть… всё это сшиблось в миг обжигающего воспоминания. Оно нисколько не согрело замерзшую плоть глядящих на меня боевых братьев, чьи широко раскрытые, мёртвые глаза неподвижно застыли в их отрубленных головах.

На мгновение я задумался, был ли выбранный способ казни символическим, насмешливым или просто отвратительно небрежным.

— Расскажи нам, что ты помнишь.

Я вспомнил огонь в верхних слоях атмосферы Исствана, и царящий в небесах ад. Но всё это было аморфным, всего-навсего впечатлением. Эмоциональным откликом.

Я оценил вероятность кары в случае, если признаюсь в этом. Предполагалось, что эмоции являются анафемой для Железного Десятого. Иногда мне казалось, что это относится и к самой жизни. Вместо этого меня ударило первое воспоминание. Оно было похоже на бронированный кулак, но звенело громом вступительного бортового залпа боевой баржи…