Вра’кеш качает головой.

— Если они были верны, то почему открыли огонь? Бессмыслица какая-то.

— Он что-то сказал брату Донаку, — произносит Да’ив. — Что именно?

— Я не слышал, брат, — ответил Ки’шен.

Остальные отвечают так же.

— Что он сказал? — спрашивает меня Вра’кеш.

Я не отвечаю. Огненный Змий подходит ко мне вплотную. В своем терминаторском доспехе он гораздо выше и внушительнее меня.

— Что. Он. Сказал? — снова спрашивает избранный.

Но я не могу сказать, и потому эта истина останется нерассказанной.

По крайней мере, пока.

После ещё одной небольшой задержки я, наконец, решаю покрасить второй наплечник. Как только я закончу с ним, моя броня будет полностью соответствовать геральдике Легиона. Этот момент очень важен. Облачившись в доспехи, я вновь стану былым Донаком. Внешне. Но, боюсь, в душе я уже никогда не буду прежним, и потому не трачу время на раздумья или выражение почтения.

Я включаю электрокисть. Поршни в нагнетателе начинают тихо стрекотать. Воздух застилают мелкие зеленые брызги.

Через несколько секунд наплечник, как и положено, покрыт блестящей зеленью Саламандр. Я чувствую, как что-то колыхнулось у меня в груди — может, это зарождающийся оптимизм? Я переключаю кисть на жёлтую краску, жду, пока очистится распылитель, после чего начинаю выводить вдоль нижнего края трафаретные языки пламени.

На это уходит четверть часа. Я с головой погрузился в работу.

Закончив, я замираю. Теперь я должен добавить великую эмблему. Голову дракона.

Но я медлю. Что-то кажется неправильным.

Я кладу электрокисть на стол и беру в руку боевой нож. Стиснув наплечник что есть сил, я вонзаю острие клинка в металл, сдирая краску. Но этого мало — я должен оставить след на металле, заклеймить его, как в свое время клеймили меня. Клинок с визгом скребет по керамитовой коже, покрывающей пласталь. Металл крепок, но я крепче. Я стискиваю зубы и погружаю острие в безупречный сплав, разрушая то, что привел в порядок лишь пару минут назад.

Снимаемая клинком керамитовая стружка скручивается в спираль. Миллиметр за миллиметром я вырезаю голову саламандры прямо в металле. Конечно, я мог бы воспользоваться своими инструментами для гравировки и закончить эмблему за пару минут, но смысл моего труда не в этом.

Смысл в борьбе.

— Брат, что ты делаешь?

Я оборачиваюсь. Позади меня стоят Оск’мани и Э’неш. Кажется, они встревожены тем, что я порчу свое снаряжение, но я игнорирую их и возвращаюсь к работе. Я почти закончил. Мне всё равно, понимают они меня или нет. Они тоже должны это сделать.

На пол падает последний завиток металла. Я поднимаю наплечник. Эмблема получилась немного неровной, но вполне узнаваемой. Грубые царапины бликуют на свету, из-за чего кажется, будто голова двигается.

Так сделал бы Джо’фор, хочу сказать я. На Исстване он вырезал такие же головы саламандр на броне наших врагов, чтобы они знали — те, кто верен Императору, ещё живы, и принесут им возмездие за предательство. Я делаю это в память о нем и нашем деле. Джо’фор был прав. Теперь нас много, и вместе мы сможем закончить то, что начали на Исстване V.

Эта эмблема на наплечнике — подходящая дань уважения. А также обновление клятвы мести.

Но я не могу говорить. Пока ещё не могу.

Я смотрю на своих братьев, моля, чтобы они поняли меня. Э’неш кивает и кладет руку мне на плечо.

— Вулкан жив, — шепчет он.

Я киваю. Правда это или нет, мы выстоим.

Я возвращаюсь к работе.

Я затупил свой нож. Я должен наточить его вновь.

Согласно бортовым часам с исстванского позора прошло три года. А по ощущениям больше. Намного больше. Три чертовых года охоты за хныкающими осколками Легионов, уничтоженных на черных песках. Долг, который не доставлял ему никакого удовольствия, хоть он и понимал его необходимость.

Три года XVI Легион завоевывал славу без него, сражаясь на передовой новорожденной войны.

Это причиняло боль. Много боли.

Но он был, прежде всего, истинным сыном и понимал важность выполнения приказов. Столь долгая разлука с братьями и Луперкалем была сродни отсечению раскаленным клинком кусочков его души.

Оставляя в ней ту же пустоту, что и после смерти Верулама Моя.

Чувствовали ли воины X Легиона то же самое, узнав о смерти своего генетического владыки? Опустошение и тщетность. Необходимость нового смысла, чтобы заполнить эту пустоту. Это ли заставляло их продолжать сражаться перед лицом неизбежного истребления?