Мальчик-мокшанин миновал самую высокую башню с проезжими воротами, на вершине которой как раз и сидела та самая двуглавая, как оказалось, искусно сделанная руками пришлых людей птица. В кремле он обогнул странный и довольно обширный участок с бугорками и воткнутыми в них сбитыми крестом досками и вышел к деревянному собору. На площади было многолюдно. Торговцы, ремесленники, женщины с детьми на руках, долговязая молодежь шумела, и казалось, что их много, но мальчик успел оценить, что людей с оружием в крепости всё же было заметно больше. Все они окружили вытянутый к небу сруб собора, и Тумай понял - люди стоят только потому, что всем не хватило места внутри этого здания, там, где совершалось какое-то сказочное, пышное действо. Он юркнул между ног, несмотря на шумные возгласы, лихо пробился локтями и оказался прямо перед открытыми резными дверями, откуда доносился незнакомый, сладкий запах, и стоящие спина к спине силуэты людей казались слегка расплывчатыми в этой золотой от жары и свечных огоньков дымке...

***

Тумай замер, и время будто тоже задержало дыхание, прислушиваясь вместе с ним к чудному, нездешнему пению. Мальчик не понимал слов, но не сомневался: такие нежные звуки могут издавать только божества.

– Господи, услыши нас, молящихся Тебе: укрепи силою Твоею Родину нашу, умножи славу ея победами над супостаты, - пели голоса, и он старался уловить смысл, но не мог.
– Утверди всесильною десницею Твоею державу нашу, сохрани воинство ея, отыми от нас всяк глад и пагубу, и избави ны от огня и меча и нападения враг, и от всякаго восстания противнаго.

Ударили в колокол, мальчик подпрыгнул от неожиданности. Следом били красиво, переливисто, толпа зашевелилась, засеменила из храма, и спустя мгновение к людям, ступая по ковровой дороге, медленно вышел высокий, широкоплечий мужчина в длинном, расшитом золотыми крестами, одеянии. На голове сиял разноцветными камнями странный головной убор. Все кланялись этому человеку до земли, и Тумай последовал их примеру.

– Христос, истинный Бог наш, молитвами пречистыя Своея Матере, преподобных и богоносных отец наших, и всех святых, помилует и спасет нас, яко Благ и Человеколюбец, - пропел он, и мальчику показалось, что внутри, в мощном животе крупного человека звенел, слегка дрожа и умолкая, язык колокола.

– Владыка Мисаил, батюшка, отец, молитвенник наш, - урчала в ответ женская многоголосица. Мужчины в основном молчали.

Тумай не знал, кто это и почему ему столько уважения - этот удивительный человек был не старше других, а в его селении обычно кланялись только старикам. Имя архиепископа Мисаила не значило для него ничего. Не знал он и того, что это был необычайно строгий в постах и горячий в молитве преданный слуга Бога, в обычной жизни чуравшийся богатства и роскоши, так что внешне его трудно было отличить от монаха. Но служил он в самых дорогих одеяниях, полагая, что нет торжественней и величественней действа, чем храмовая молитва. Жить надо в теснотах и труде, но в храме все должно быть устроено богато, украшено драгоценностями, золотом, цветами и прочими дарами земли, считал он. Все лучшее требуется отдать Богу в благодарность за то, что Он создал мир, наполнил его добром, светом и благом.

В толпе было душно. Лишь только показался этот высокий человек, все сомкнулись, на мгновение став едины. На глазах Тумая люди превращались в облако, в бесконечный горячий поток. К странному человеку будто со всех концов мироздания тянулись жгучие лучи, и он принимал их в ладони, сам наполняясь светом. Мальчик чувствовал, что и он тоже преображается, становится невесомым, отрывается от земли, бессмысленно перебирает ногами в воздухе. Ему навстречу летят золотые птицы, и он чувствует себя родственным им. Стремится высоко-высоко, туда, где сияет что-то - и это не солнце, а золотой крест на груди этого доброго человека, ставшего огромным, заполнившим собой весь мир. Мальчик парит в небе, раскинув руки, кружит над крепостью, которая свысока кажется совершенно не страшной, напоминает деревянную игрушку. Он опускается к куполам, садится на их маковки, и снова взлетает. Его, как ветры, несут голоса певчих:

– Достойно есть славити...

Тумай вновь устремился в бесконечную лазурь, к пуховым облакам, которые скрывали небесные светила. Мальчик думал, что вот-вот достигнет обители создателя всего мира - и верховный бог Шкай увидит его, примет, как самого дорогого своего ребенка. Мокшанин вспомнил, как дедушка Офтай рассказывал, что земля четырехугольна, и в каждом из углов стоит серебряный столб. Столбы эти не встречаются, друг с другом не видятся. Вот бы проверить это, самому увидеть - тянуло улететь в далекую звенящую дымку, да помнил он, зачем здесь, и что не следует покидать крепость, хотя так легко научился летать...

Он очнулся от обморока, ощутил на спине чьи-то руки. Его держали, заглядывали прямо в глаза, били по щекам. Лица казались страшными и вытянутыми. Тумай не сразу поднялся, и лишь когда его окропили холодной водой и резко поставили на ноги, он увидел, что находится по-прежнему на земле, у врат собора. Толпа мнется, расступается, и человек в красивой одежде стоит прямо перед ним и смотрит строго, но как-то особенно, будто видит его душу, понимает боль, отчаяние и страх, которые рвали его на части в этой чужой, душной крепости.

Тумай снял с плеч котомку, достал берестяные туески с сушеными и свежими ягодами, медом и другими дарами леса. Все это протянул он архиепископу. Тот улыбнулся шире, движением посоха приказывая мужчинам в похожих на его, но иного цвета и без украшений одеждах, принять подношение. И тогда Тумай нелепо протянул дрожащий палец и ткнул в крест на груди архиепископа. Толпа загудела, но Мисаил одним взглядом прервал шум:

– Мальчик, ты хочешь принять крещение?
– вновь раздался его голос-колокол.