...Его отец Паксют в эту минуту не находил себе места. Не раз он порывался идти тем же путем, которым послал мальчика. Старики успокаивали его, поясняя, что ничего нельзя изменить и на всё воля божеств, которые не оставят Тумая. Отец садился, вставал, ходил из стороны в сторону. Отчего-то вспоминалось то утро, когда родился его мальчик, тот холодный дождь, осень. И он снова выходил из дома, стараясь услышать в шуме дождя тихие шаги единственного, так по-особенному любимого в эти минуты сына...

...Смеркалось, но затяжной ливень не прекращался. Вода на реке пузырилась от дождя. В потемках мальчик наконец увидел ориентир - поваленную молнией березу, и свернул в чащу. Он шел, не узнавая мест, со страхом понимая, что стихия запутала его, и найти путь в деревню будет нелегко. Мальчик брел, его шатало и, выйдя уже в полной темноте на малознакомое открытое место, он упал и стал ползти, пока не уткнулся лбом во что-то большое и шероховатое. Это что-то показалось теплым, родным, Тумай прислонился, едва дыша, достал из котомки сырую крестильную рубаху и укрылся ей. И понял, что двигаться больше нет сил. Нет, нельзя уснуть в сыром холоде, нельзя. Но в ушах звенело, будто пели в церкви, и он проваливался глубоко, видел перед глазами обрывки событий сегодняшнего, самого долгого в его жизни дня...

...Паксют не выдержал. Он выбежал в ночь, в дождь. Волосы и борода быстро намокли. Дышать стало тяжело, и он ни о чем не думал, а только рвался вперед и слушал, как противно чавкают, увязая в рыхлой земле ноги. Если будет нужно, мокшанин пробежит так до самой крепости, и вырвет у плохих людей своего сына. Скрепя сердце он был вынужден отправить его туда - главному жрецу селения, озате Кирдяю, приснился страшный сон, будто сам верховный бог Шкай люто прогневался на них и скоро нашлет мор и пожар. И было сказано в том сне, что должен самый юный и чистый душой житель селения отправиться в крепость и принести оттуда маленький символ в виде креста - в дар Шкаю. И не просто выпросить или тем более выкрасть, а получить его у священника, пройдя ритуал. И если не сделает мальчик этого в тот же день - не миновать беды... Паксют спешил, понимая, что разгул стихии - это начало предсказанной во сне беды. И он бежал, также безумно, как и тогда, в день рождения Тумая, плакал и молил, чтобы вернулись добро, милость и любовь, что царили тогда в мире...

Сам того не понимая, ноги вынесли его на опушку. На ту самую опушку, где стоял огромный хозяин-дуб, а под его кроной в лопухах сидел... Нет, теперь не заяц, а его сын Тумай, завернутый в какую-то грязную тряпицу. Паксют бросился к нему, поднял обмякшее тельце в насквозь промокшей одежде. Он нес его на руках, обернув в крестильную рубаху, шел в лесных сумерках, смотрел на бледное лицо мальчика, на посиневшие губы и золотой крестик, что блестел, выбившись из-под рубахи. Дождь прекратился, и раскаты грома уносили его куда-то, в далекие неизведанные земли...

...Едва забрезжил рассвет, мальчик с трудом открыл глаза. Рядом с ним лежал кто-то большой и теплый, и мальчик не сразу понял, что это отец, и он, Тумай, почему-то оказался дома, рядом с так любимой им печью, в которой теплились угольки. В полумраке он различил тень своей невысокой матери, она не спала. Почему и как он оказался дома? Может быть, все увиденное от начала и до конца было сном? Он тут же просунул ладонь за пазуху: золотой крестик отца Мисаила был с ним...

– Мне нужно найти озятю, - сказал он на языке мокши и закашлялся.

– Полежи, еще рано! Как ты себя чувствуешь?
– мать протянула горячий отвар.

Мальчик отхлебнул, отдышался и поднялся на ноги:

– Нет, мне нужно!

Одевшись, он выбрался из дома. Брел мимо мокшанских невысоких строений, где пока что еще все спали, за селение, туда, где у корней старого дерева бил ключ. Это место считалось священным, и Тумай знал, что именно здесь он и отыщет жреца.

У ключа никого не оказалось. Мальчик вздохнул и уже хотел возвращаться домой.

– Я слышал, что ты принес! Отдавай же его немедленно!
– услышал он голос за спиной. Озатя Кирдяй - невысокий, с кривыми ногами, с длинной бородой и морщинистым лицом вырос перед ним, словно гриб из мокрой травы. В руках у него был неотесанный посох, на плечах - грубо обработанная шкура медведя, так что казалось, будто зверь положил ему со спины свои лапы.

Тумай снял с шеи крестик.

Гладкий камушек омывала вода, и озатя аккуратно положил на него жертву. Старика долго трясло, и он что-то урчал, шептал, сопел и кряхтел, бил по земле посохом, и не сразу мальчик сумел различить слова. Лишь обрывками он слышал, что старик просил у Шкая-кормильца милости, дождика и теплых рос, долгого светлого дня. Заметив, что мальчик все еще здесь, жрец довольно грубо приказал ему уйти и еще долго кряхтел и бубнил что-то.

Дождь давно прекратился. Тропинка обветрилась, траву обдуло, только земля по-прежнему оставалась черной и рыхлой. Тумай поднялся и сел на бугорок, откуда был отличный вид на умытый сосновый лес; смотрел, как разгорается новый день, обещающий быть теплым. Рядом с ним молча присел самый близкий ему человек и наставник - сгорбленный и сухой, как ветка, дедушка Офтай. Ничего не нужно было говорить - они просто улыбнулись друг другу. На плечо мальчика незаметно присела пчела, она чистила лапки, готовясь лететь на работу. Тумай был счастлив - яркое солнце, что поднималось над его головой, разгоралось сильней, словно пело с высоты о том, что Шкай больше не гневается, и всё также любит трудолюбивых лесных жителей, которых по своей воле создал много веков назад...