Кумоха встал с лавки, подошел к печи, вытащил горшки.

Ворон был настолько ошарашен, что даже не двинулся с места. Он только бормотал что-то о глухоте, которую черти насылают на людей за их грехи.

Кумоха поел; что осталось — назад, в печь, поставил.

— Издалека идешь?—опросил Ворон.

— Спасибо, хозяин, хорошо поел!

— Откуда ты, спрашиваю? — закричал Ворон.

—Ладно уж, лягу тут на лавке…

— Куда идешь?!

— Завтра не буди, хозяин, мне не к спеху, сам проснусь!

Кумоха пристроился на лавке, кожухом накрылся и притворился спящим.

Ворон кружил по избе, бормотал, фыркал, потом полез на печь.

В избенке густо пахло сушеными травами. Всюду стояли бочонки с какими-то рассолами, туески с землей — серой, черной, желтой.

Чучело белой совы было прибито над подслеповатым оконцем. Пучки перьев и деревянные дощечки с вырезанными на них человечками болтались во всех углах.

Ворон еще долго говорил о чем-то сам с собой, потом затих…

Когда Кумоха проснулся, в избе было все еще темна За маленьким тусклым оконцем — сумеречное утро. На лавке у печи сидел Ворон и две щуплые старухи, почти неотличимые одна от другой. Обе курили трубки. Дым был сладкий, отдавал прелью.

«Не то траву курят, не то лист сушеный,— подумал Кумо-ха.— Табак жалеют…»

— Спасибо, хозяин! — сказал он, поднимаясь.— Хорошо поспал. Поесть бы чего теперь!

— Уходи, уходи, нет для тебя ничего!—закричал Ворон.

— Вот спасибо, хозяин! — Кумоха сунулся в печь, но там было пусто.

«Попрятал все, ворюга!» — подумал Кумоха и, широко, во всю бороду, улыбнувшись, произнес:

— В погреб не надо лезть, я сам спущусь!

— Глухой, глухой пень!—взвизгивая от бессилия, закричал Ворон.— Кривое полено!

Из погреба достал Кумоха сметаны, туесок меда, зайчатину пареную.

«Хорошо живет колдун!» — усмехнулся Кумоха, принимаясь за еду.

Старухи невозмутимо продолжали дымить трубками и следить за каждым движением Кумохи. Ворон закрыл глаза и начал бормотать какие-то непонятные слова. Он бормотал их все быстрее, быстрее. Кумоха с любопытством смотрел на него: вот уже и губ не различишь, слилось все в один шевелящийся комок.

Старухи, вынув трубки изо рта, смотрели на колдуна почтительно и опасливо.

«До чего запугал старушек!» — улыбнулся Кумоха, приканчивая пареного зайца.

Наконец Ворон умолк. Устало откинулся к стене. Открыл глаза и, со злобой глядя на Кумоху, сказал:

— Я просил лесного хозяина Хийси о чуде!

Старушки низко поклонились колдуну.

«Сейчас я тебе устрою чудо!» — обрадовался Кумоха.

— Спасибо, хозяин, за хлеб-соль! — громко сказал он.

— Хромой черт в дальнем болоте — вот кто твой хозяин!
– проговорил Ворон.

— Почему черт? удивился Кумоха.— Я такой же человек, как все…

Старушки от удивления уронили трубки на колени.

Ворон как раскрыл рот, так и забыл его захлопнуть.

— A-а! — закричал Кумоха.— Слышу! Слышу! А-о-у-е! Все слышу!

— Чудо сотворилось великое, чудо сотворилось великое! — запричитали старушки.

— Десять лет не слышал ничего!—продолжал кричать Кумоха.— И вдруг чудо! Как тебя звать, хозяин, кого мне по всей карельской земле славить?

Ворон захлопнул рот, приосанился и важно сказал:

— Я — Ворон, друг лесного хозяина Хийси! Я просил Хийси, чтоб он помог тебе, бедному, убогому человеку!

Кумоха низко-низко, почти лбом в пол, поклонился колдуну.

— Идите и расскажите всем о чуде! —- приказал Ворон старушкам.

Старушки послушно засеменили к двери, тихо прикрыли ее за собой.

Ворон уже смотрел на Кумоху изучающе, как рачительный хозяин: мол, большой ли из тебя толк будет?

— Ия пойду, хозяин! — проговорил Кумоха, стараясь казаться как можно более взволнованным.— Всем буду говорить…

— Нет, ты мой гость!— Колдун вскочил, чуть ли не повис на плечах у Кумохи.— Поживи чуток, отдохни. Дорога от тебя никуда не уйдет!

— Спасибо, хозяин.— Кумоха снова опустился на лавку.— Отчего ж не погостить.

— Сам-то ты чей? Откуда?

—Я сын кузнеца Снйлы, к отцу шел, под Пудож.

— Сийлы-богатыря? Что-то он мне ни разу про сына не говорил.

— Разве я не похож на него? — выпрямился во весь рост Кумоха.

— Похож, похож! — сказал Ворон.— Такой же здоровый… А где ж ты был? Куда ходил? Почему не при кузне, не пре отце?

— Так я же глухой! Отец меня не любит, про меня и говорить-то ему тошно… Чем похваляться — глухим да кривым сыном?